Глава 5 из 29

Глава IV. Пленник

Мы проехали, должно быть, миль десять, когда местность начала стремительно повышаться. Мы приближались, как я узнал позднее, к краю одного из давно высохших марсианских морей, на дне которого и произошла моя встреча с марсианами.

Вскоре мы достигли подножия гор и, миновав узкое ущелье, вышли в открытую долину, на дальнем краю которой раскинулось невысокое плоскогорье, а на нём я увидел огромный город. К нему мы и поскакали галопом, въехав в него по чему-то похожему на разрушенную дорогу, что вела из города, но лишь до края плоскогорья, где она внезапно обрывалась широкой лестницей.

Присмотревшись, я заметил, проезжая мимо, что здания опустели и, хотя не сильно обветшали, имели вид жилищ, в которых не обитали годами, а может статься, и веками. Ближе к центру города располагалась просторная площадь, и на ней, а также в окружающих её зданиях расположилось лагерем около девятисот или тысячи существ той же породы, что и мои пленители, — ибо таковыми я их теперь считал, несмотря на учтивость, с какою меня заманили в ловушку.

За исключением украшений, все они были наги. Женщины почти не отличались обликом от мужчин, разве что клыки их были куда больше в сравнении с ростом, а в иных случаях изгибались едва не до самых высоко посаженных ушей. Тела их были меньше и светлее по цвету, а на пальцах рук и ног виднелись зачатки ногтей, которых у мужчин не было вовсе. Взрослые самки достигали в высоту от десяти до двенадцати футов.

Дети были светлой окраски, даже светлее женщин, и все казались мне совершенно одинаковыми, разве что одни были выше других, — старше, надо полагать.

Я не заметил среди них признаков глубокой старости, да и нет заметной разницы в облике марсианина с той поры, как он достигает зрелости, около сорока лет, и вплоть до тех пор, пока в возрасте примерно тысячи лет он не отправляется добровольно в своё последнее странное паломничество вниз по реке Исс, что ведёт неведомо куда, — этого не знает ни один живой марсианин, — и из чьего лона не вернулся ни один марсианин, а если бы и вернулся, ступив однажды в её холодные тёмные воды, ему не позволили бы остаться в живых.

Лишь примерно один марсианин из тысячи умирает от хвори или недуга, и, быть может, около двадцати уходят в добровольное паломничество. Остальные девятьсот семьдесят девять погибают насильственной смертью — на дуэлях, на охоте, в воздухоплавании и на войне; но, пожалуй, наибольшая убыль приходится на пору детства, когда великое множество маленьких марсиан становятся жертвами громадных белых обезьян Марса.

Средняя продолжительность жизни марсианина после достижения зрелости составляет около трёхсот лет, но приближалась бы к тысяче, если бы не разнообразные пути, ведущие к насильственной гибели. Ввиду оскудения ресурсов планеты явно возникла необходимость противостоять возрастающему долголетию, которое порождало их удивительное искусство в терапии и хирургии, а потому человеческая жизнь стала цениться на Марсе весьма легко, о чём свидетельствуют их опасные забавы и почти непрерывные войны между различными общинами.

Есть и другие, естественные причины, ведущие к сокращению населения, но ничто не способствует этому в такой мере, как то обстоятельство, что ни один марсианин и ни одна марсианка добровольно не расстаются со смертоносным оружием.

Когда мы приблизились к площади и присутствие моё было замечено, нас тотчас же окружили сотни существ, которые, казалось, жаждали сдёрнуть меня с моего места за спиной стража. Одно слово предводителя отряда унял их гвалт, и мы рысью двинулись через площадь ко входу в здание столь великолепное, какое лишь доводилось видеть смертному оку.

Строение было низким, но занимало огромную площадь. Оно было возведено из сверкающего белого мрамора, инкрустированного золотом и яркими каменьями, что искрились и переливались в солнечном свете. Главный вход имел около сотни футов в ширину и выступал за пределы самого здания, образуя огромный навес над вестибюлем. Лестницы не было, но пологий подъём вёл на первый этаж и открывался в громадный зал, окружённый галереями.

На полу этого зала, уставленного искусно резными деревянными столами и креслами, вокруг ступеней возвышения собралось около сорока или пятидесяти марсиан-мужчин. На самом же помосте восседал, поджав ноги, исполинский воин, обильно увешанный металлическими украшениями, яркими перьями и великолепно выделанной кожаной сбруей, замысловато усыпанной драгоценными каменьями. С плеч его спускалась короткая накидка из белого меха, подбитая ослепительно-алым шёлком.

Что поразило меня более всего в этом собрании и в зале, где оно расположилось, так это то, что существа совершенно не соответствовали по размерам столам, креслам и прочему убранству; всё это было соразмерно людям вроде меня, тогда как громадные туши марсиан едва ли могли бы втиснуться в кресла, да и под столами не было места для их длинных ног. Очевидно, стало быть, на Марсе обитали иные жители, помимо диких и уродливых созданий, в чьи руки я попал, но приметы глубочайшей древности, что виднелись повсюду вокруг меня, указывали, что эти здания могли принадлежать некой давно вымершей и забытой расе в туманной древности Марса.

Наш отряд остановился у входа в здание, и по знаку предводителя меня спустили на землю. Вновь сцепив свою руку с моею, он повёл меня в приёмный зал. К марсианскому вождю приближались с малыми церемониями. Мой пленитель просто прошагал к возвышению, а прочие расступались перед ним по мере того, как он продвигался. Вождь поднялся на ноги и произнёс имя моего провожатого, который, в свою очередь, остановился и повторил имя правителя, сопроводив его титулом.

В ту пору эта церемония и слова, что они произносили, ничего для меня не значили, но позднее я узнал, что таково обычное приветствие между зелёными марсианами. Будь эти люди чужими друг другу и оттого неспособными обменяться именами, они молча обменялись бы украшениями, если бы намерения их были мирными, — в противном же случае они обменялись бы выстрелами или разрешили бы своё знакомство схваткою с помощью иного из своих многочисленных орудий.

Мой пленитель, которого звали Тарс Таркас, был, по сути, заместителем вождя общины и человеком великого дарования как государственный муж и как воин. Он, очевидно, вкратце изложил происшествия, связанные с его походом, включая мой пленение, а когда он закончил, вождь обратился ко мне с довольно пространной речью.

Я отвечал ему на нашем добром старом английском наречии единственно затем, чтобы убедить его, что ни один из нас не понимает другого; но я приметил, что, когда я, заканчивая, слегка улыбнулся, он ответил тем же. Это обстоятельство, а также подобный же случай во время моей первой беседы с Тарс Таркасом убедили меня, что нечто общее у нас всё же есть — способность улыбаться, а значит, и смеяться, что говорит о чувстве юмора. Но мне предстояло узнать, что улыбка марсианина — не более чем формальность, а марсианский смех есть нечто такое, от чего сильные мужи бледнеют от ужаса.

Понятия о юморе у зелёных людей Марса разительно расходятся с нашими представлениями о том, что возбуждает веселье. Предсмертные муки ближнего вызывают у этих странных созданий буйнейшее ликование, а излюбленной и наиболее обыденной их забавой служит предание пленников смерти самыми изощрёнными и чудовищными способами.

Собравшиеся воины и вожди пристально осматривали меня, ощупывая мои мускулы и кожу. Затем главный вождь, очевидно, изъявил желание увидеть меня в деле и, поманив меня за собою, вместе с Тарс Таркасом направился на открытую площадь.

Так вот, я не делал попыток ходить со времени первой моей злополучной неудачи, разве что крепко держась за руку Тарс Таркаса, а потому теперь я запрыгал и заметался среди столов и кресел, точно чудовищный кузнечик. Изрядно набив себе синяков, к немалому потешению марсиан, я вновь прибегнул к ползанию, но это им не пришлось по вкусу, и меня грубо вздёрнул на ноги какой-то долговязый малый, который от души хохотал над моими злоключениями.

Когда он с размаху поставил меня на ноги, лицо его склонилось вплотную к моему, и я поступил так, как только и мог поступить джентльмен при подобной грубости, невежестве и полном пренебрежении к правам чужестранца: я двинул кулаком прямо ему в челюсть, и он рухнул, точно подрубленный вол. Пока он оседал на пол, я развернулся спиною к ближайшему столу, ожидая, что буду сокрушён местью его сородичей, но полный решимости дать им, насколько позволит неравенство сил, добрый бой, прежде чем расстанусь с жизнью.

Однако страхи мои были напрасны, ибо прочие марсиане, поначалу онемевшие от изумления, в конце концов разразились дикими раскатами хохота и рукоплесканиями. Я не признал в этом одобрения, но позже, познакомившись с их обычаями, узнал, что снискал то, что они удостаивают редко, — проявление похвалы.

Малый, которого я свалил, лежал там, где упал, и никто из его товарищей не приблизился к нему. Тарс Таркас двинулся ко мне, протягивая одну из своих рук, и так мы без дальнейших приключений добрались до площади. Разумеется, я не знал причины, по которой мы вышли на открытое место, но недолго оставался в неведении. Сперва они несколько раз повторили слово «сак», а затем Тарс Таркас сделал несколько прыжков, произнося перед каждым то же слово; потом, повернувшись ко мне, он сказал: «сак!» Я понял, чего они добиваются, и, собравшись с силами, «сакнул» с таким изумительным успехом, что покрыл добрых сто пятьдесят футов; на сей раз я не потерял равновесия, но приземлился прямо на ноги, не упав. Затем я вернулся лёгкими прыжками футов по двадцать пять — тридцать к маленькой группе воинов.

Моё выступление наблюдали несколько сотен марсиан рангом пониже, и они тотчас же принялись требовать повторения, каковое вождь и приказал мне исполнить; но я был голоден и мучим жаждой и тут же на месте решил, что единственный путь к спасению — потребовать от этих созданий той предупредительности, какую они, очевидно, добровольно оказывать не станут. А потому я оставил без внимания повторные приказания «сакнуть», и всякий раз, как они повторялись, я указывал на свой рот и потирал живот.

Тарс Таркас и вождь обменялись несколькими словами, и первый, подозвав молодую самку из толпы, дал ей какие-то указания и знаком велел мне следовать за ней. Я взял протянутую ею руку, и вместе мы пересекли площадь, направляясь к большому зданию на её дальней стороне.

Моей прекрасной спутнице было около восьми футов росту; она только что достигла зрелости, но ещё не выросла в полную меру. Она была светло-оливково-зелёной, с гладкой, лоснящейся шкурой. Звали её, как я узнал впоследствии, Сола, и принадлежала она к свите Тарс Таркаса. Она провела меня в просторный покой в одном из зданий, выходивших на площадь, который, судя по вороху шелков и мехов на полу, я счёл спальней нескольких туземцев.

Комната была хорошо освещена множеством больших окон и прекрасно украшена стенными росписями и мозаиками, но на всём, казалось, лежала та неуловимая печать перста древности, которая убеждала меня, что зодчие и строители этих дивных творений не имели ничего общего с грубыми полузверьми, что ныне их занимали.

Сола знаком велела мне сесть на груду шелков близ середины комнаты и, обернувшись, издала странный шипящий звук, словно подавая знак кому-то в соседнем покое. В ответ на её зов мне впервые предстало новое марсианское чудо. Оно вперевалку вошло на десяти своих коротких ногах и присело перед девушкой, точно послушный щенок. Существо было размером примерно с шетландского пони, но голова его отдалённо напоминала лягушачью, разве что пасть была снабжена тремя рядами длинных острых клыков.