Глава 4 из 29

Глава III. Моё явление на Марсе

Я открыл глаза и увидел причудливый, нездешний пейзаж. Я знал, что нахожусь на Марсе, — и ни на миг не усомнился ни в здравости своего рассудка, ни в том, что бодрствую. Я не спал, и никакой нужды щипать себя не было; внутреннее чувство говорило мне так же ясно, что я на Марсе, как ваш сознательный ум говорит вам, что вы на Земле. Вы не подвергаете этот факт сомнению — не подвергал и я.

Я обнаружил, что лежу ничком на ложе из желтоватой, похожей на мох растительности, что простиралась вокруг меня во все стороны на бесконечные мили. Мне казалось, что я лежу в глубокой круглой чаше, по внешнему краю которой можно было различить неровные очертания невысоких холмов.

Стоял полдень, солнце светило прямо на меня, и его жар был довольно ощутим для моего нагого тела — впрочем, не сильнее, чем в подобных же условиях в аризонской пустыне. Тут и там из земли выступали небольшие пласты кварцевой породы, поблёскивавшей на солнце; а немного левее, шагах, пожалуй, в ста, виднелось низкое обнесённое стеной сооружение около четырёх футов высотой. Ни воды, ни иной растительности, кроме мха, нигде не было видно, и, поскольку меня немного мучила жажда, я решил слегка осмотреться.

Вскочив на ноги, я испытал своё первое марсианское потрясение: усилие, которое на Земле всего лишь поставило бы меня прямо, взметнуло меня в марсианский воздух на высоту около трёх ярдов. Однако опустился я на землю мягко, без ощутимого толчка или удара. Тут началась череда эволюций, которые уже тогда показались мне донельзя нелепыми. Я обнаружил, что должен заново учиться ходить, ибо мышечное усилие, легко и безопасно носившее меня по Земле, вытворяло со мной на Марсе диковинные шутки.

Вместо того чтобы двигаться разумно и с достоинством, мои попытки идти оборачивались чередой скачков, которые при каждом шаге отрывали меня от земли фута на два, а на исходе каждого второго или третьего прыжка швыряли меня плашмя — то ничком, то навзничь. Мои мышцы, идеально настроенные и привыкшие к силе земного тяготения, играли со мной злую шутку при первой попытке совладать с меньшей марсианской гравитацией и более разреженным воздухом.

Тем не менее я твёрдо решил осмотреть низкое строение, единственный на виду признак чьего-то присутствия, и потому додумался до оригинального плана — вернуться к первоосновам передвижения и поползти. С этим я справлялся довольно сносно и через несколько мгновений достиг низкой кольцевой стены ограды.

С ближней ко мне стороны, казалось, не было ни дверей, ни окон, но, поскольку стена достигала всего около четырёх футов в высоту, я осторожно поднялся на ноги и заглянул поверх неё — и предо мной предстало самое странное зрелище, какое мне когда-либо доводилось видеть.

Крыша ограды была из цельного стекла толщиной дюйма в четыре или пять, а под ней покоились несколько сотен крупных яиц, совершенно круглых и белоснежных. Яйца были почти одинакового размера, около двух с половиной футов в поперечнике.

Пять или шесть уже проклюнулись, и гротескные пародии на живых существ, что сидели, моргая на солнце, могли бы заставить меня усомниться в собственном рассудке. Они казались почти сплошь головой, при маленьких тщедушных тельцах, длинных шеях и шести конечностях, или, как я узнал впоследствии, при двух ногах и двух руках с промежуточной парой конечностей, которую они могли по желанию использовать либо как руки, либо как ноги. Глаза их сидели по самым краям головы, чуть выше середины, и выступали так, что могли быть направлены вперёд или назад, а также независимо друг от друга, позволяя этому странному существу смотреть в любую сторону или сразу в две стороны, не поворачивая головы.

Уши, чуть выше глаз и ближе друг к другу, представляли собой маленькие чашевидные усики-антенны, выступавшие у этих юных особей не более чем на дюйм. Носы были всего лишь продольными щелями посреди лица, на полпути между ртом и ушами.

На телах их, окрашенных в очень светлый желтовато-зелёный цвет, не было ни волоска. У взрослых, как мне вскоре предстояло узнать, этот цвет сгущается до оливково-зелёного и темнее у самцов, чем у самок. Более того, головы у взрослых не так несоразмерны телу, как у молодняка.

Радужка их глаз кроваво-красная, как у альбиносов, а зрачок тёмный. Само глазное яблоко очень белое, как и зубы. Последние придают и без того грозному и ужасному облику самое свирепое выражение, ибо нижние клыки загибаются вверх острыми концами, оканчивающимися примерно там, где у земных людей расположены глаза. Белизна этих зубов не цвета слоновой кости, а самого белоснежного и сверкающего фарфора. На тёмном фоне оливковой кожи их клыки выделяются самым разительным образом, придавая этому оружию поистине грозный вид.

Большинство этих подробностей я подметил позднее, ибо мне было отпущено совсем немного времени на то, чтобы дивиться чудесам своего нового открытия. Я увидел, что яйца проклёвываются, и, стоя и наблюдая, как отвратительные маленькие чудовища вылупляются из скорлупы, не заметил, как позади меня приблизился десяток взрослых марсиан.

Продвигаясь, как они это делали, по мягкому и беззвучному мху, что покрывает почти всю поверхность Марса, за исключением скованных льдом полярных областей и разбросанных возделанных участков, они легко могли бы захватить меня, но намерения их были куда более зловещими. Меня спасло бряцание снаряжения переднего воина.

От столь малости зависела моя жизнь, что я и поныне дивлюсь, как я уцелел так легко. Не качнись винтовка предводителя отряда на своих креплениях у седла так, чтобы удариться о рукоять его огромного, окованного металлом копья, я угас бы, так и не узнав, что смерть была рядом. Но этот тихий звук заставил меня обернуться — и на меня, не далее чем в десяти футах от моей груди, был нацелен острие того исполинского копья, копья в сорок футов длиной, увенчанного сверкающим металлом и опущенного к боку сидящего верхом подобия тех самых маленьких дьяволят, за которыми я только что наблюдал.

Но какими жалкими и безобидными казались они теперь рядом с этим огромным и ужасающим воплощением ненависти, мести и смерти. Сам этот человек, — если мне позволено так назвать его, — был добрых пятнадцати футов ростом и на Земле весил бы фунтов четыреста. Он сидел на своём скакуне, как мы сидим на лошади, обхватывая туловище животного нижними конечностями, меж тем как кисти двух его правых рук держали громадное копьё опущенным у бока скакуна; две левые руки были раскинуты в стороны, чтобы помочь сохранить равновесие, ибо у существа, на котором он ехал, не было ни узды, ни поводьев для управления.

А его скакун! Какими земными словами его описать! Он вздымался на десять футов в холке; имел по четыре ноги с каждого бока; широкий плоский хвост, более широкий у кончика, чем у основания, который он держал вытянутым прямо позади себя на бегу; и разверстую пасть, что рассекала его голову от морды до длинной массивной шеи.

Как и его хозяин, он был совершенно лишён волос, но окрашен в тёмно-аспидный цвет, чрезвычайно гладкий и лоснящийся. Брюхо у него было белое, а ноги переходили от аспидного цвета плеч и бёдер к яркому жёлтому у ступней. Сами ступни были плотно опоясаны подушечками и лишены когтей, что также способствовало бесшумности их приближения и, наряду с множеством ног, составляет характерную черту фауны Марса. Лишь высший тип человека да ещё одно животное, единственное существующее на Марсе млекопитающее, обладают хорошо развитыми ногтями, копытных же животных там нет вовсе.

За этим первым несущимся демоном следовали ещё девятнадцать, во всём подобных ему, но, как я узнал позднее, наделённых своими особыми, присущими каждому чертами, точно так же, как ни один из нас не тождествен другому, хотя все мы отлиты по одному образцу. Эта картина, вернее, воплотившийся кошмар, который я столь пространно описал, произвела на меня, обернувшегося ей навстречу, лишь одно страшное и мгновенное впечатление.

Безоружный и нагой, каким я был, я подчинился первому закону природы, явившему себя в единственно возможном решении моей насущной задачи, — а именно убраться подальше от острия несущегося копья. И потому я совершил вполне земной и в то же время сверхчеловеческий прыжок, чтобы достичь верха марсианского инкубатора, — ибо я уже решил, что это должен быть именно он.

Моё усилие увенчалось успехом, который ужаснул меня не меньше, чем, казалось, поразил марсианских воинов, ибо он вознёс меня добрых на тридцать футов в воздух и опустил в сотне футов от преследователей, по противоположную сторону ограды.

Я легко и без злоключений приземлился на мягкий мох и, обернувшись, увидел своих врагов, выстроившихся вдоль дальней стены. Одни разглядывали меня с выражением, в котором я позднее распознал крайнее изумление, а другие, очевидно, убеждались, что я не тронул их потомство.

Они переговаривались меж собой вполголоса, жестикулировали и указывали на меня. Их открытие, что я не причинил вреда маленьким марсианам и что я безоружен, должно быть, заставило их взглянуть на меня с меньшей свирепостью; но, как мне предстояло узнать позднее, более всего в мою пользу говорило показанное мною искусство прыжка.

Хотя марсиане и огромны, кости у них очень крупные, а мускулатура развита лишь соразмерно тяготению, которое им приходится преодолевать. В итоге они несоизмеримо менее проворны и, в пропорции к своему весу, менее сильны, чем земной человек, и я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из них, будучи внезапно перенесён на Землю, сумел бы оторвать от земли собственный вес; более того, я убеждён, что не сумел бы.

Итак, мой подвиг был на Марсе столь же поразителен, как был бы и на Земле, и от желания уничтожить меня они внезапно перешли к тому, чтобы видеть во мне чудесную находку, которую надлежит захватить и показать своим сородичам.

Передышка, дарованная мне моим нежданным проворством, позволила мне составить планы на ближайшее будущее и внимательнее приглядеться к облику воинов, ибо я не мог мысленно отделить этих существ от тех других воинов, что ещё вчера гнались за мной.

Я заметил, что каждый был вооружён несколькими иными видами оружия помимо огромного копья, которое я уже описал. Оружием, заставившим меня отказаться от попытки спастись бегством, было нечто, явно похожее на винтовку, и я почему-то чувствовал, что они на редкость умело с ней обращаются.

Эти винтовки были из белого металла с деревянным ложем, — как я узнал позднее, дерево это очень лёгкой и чрезвычайно твёрдой породы, весьма ценимой на Марсе и совершенно неведомой нам, обитателям Земли. Металл ствола — сплав, состоящий главным образом из алюминия и стали, который они научились закаливать до твёрдости, намного превосходящей твёрдость знакомой нам стали. Вес этих винтовок сравнительно невелик, и при малом калибре разрывных радиевых снарядов, которые они используют, и большой длине ствола они смертоносны в высшей степени и на расстояниях, немыслимых на Земле. Теоретический радиус действия этой винтовки — триста миль, но лучшее, чего они достигают в реальной службе, будучи снабжены беспроводными искателями и прицелами, — немногим более двухсот миль.

Этого вполне достаточно, чтобы внушить мне глубокое почтение к марсианскому огнестрельному оружию, и, должно быть, некая телепатическая сила предостерегла меня от попытки бежать средь бела дня из-под дул двадцати этих сеющих смерть машин.

Марсиане, поговорив недолго, развернулись и ускакали в ту сторону, откуда явились, оставив одного из своих в одиночестве возле ограды. Отъехав, пожалуй, ярдов на двести, они остановились и, повернув своих скакунов к нам, стали наблюдать за воином у ограды.

Это был тот самый, чьё копьё едва не пронзило меня, и, очевидно, предводитель отряда, ибо я подметил, что на нынешнее место они, по-видимому, переместились по его знаку. Когда его отряд остановился, он спешился, отбросил копьё и малое оружие и обошёл край инкубатора, направляясь ко мне, совершенно безоружный и столь же нагой, как я, если не считать украшений, пристёгнутых к его голове, конечностям и груди.

Оказавшись футах в пятидесяти от меня, он расстегнул огромный металлический наплечный обруч и, протягивая его мне на открытой ладони, обратился ко мне ясным, звучным голосом, но на языке, который, само собой разумеется, я не мог понять. Затем он умолк, словно ожидая моего ответа, навострив свои усики-уши и ещё больше скосив ко мне свои странные глаза.

Когда молчание сделалось тягостным, я решился завязать со своей стороны небольшую беседу, ибо догадался, что он делает мне мирные предложения. Отбрасывание оружия и отвод отряда перед его приближением ко мне означали бы мирную миссию где угодно на Земле, — так почему бы и не на Марсе!

Приложив руку к сердцу, я низко поклонился марсианину и объяснил ему, что, хотя я не понимаю его языка, его поступки говорят о мире и дружбе, которые в эту минуту были мне дороже всего. Разумеется, я мог бы с тем же успехом быть журчащим ручьём, судя по тому, сколько смысла несла ему моя речь, но он понял действие, которым я тотчас сопроводил свои слова.

Протянув к нему руку, я приблизился и взял наплечный обруч с его открытой ладони, застегнув его на руке выше локтя; улыбнулся ему и стал ждать. Его широкий рот растянулся в ответной улыбке, и, вложив одну из своих промежуточных рук в мою, он повернулся, и мы зашагали обратно к его скакуну. Одновременно он сделал знак своим спутникам приблизиться. Те бешеным галопом рванулись к нам, но были остановлены его сигналом. Очевидно, он опасался, что, если я снова по-настоящему испугаюсь, я и вовсе выпрыгну за пределы здешних мест.

Он обменялся с воинами несколькими словами, дал мне знать, что я поеду позади одного из них, и вскочил на собственное животное. Указанный им сородич протянул две или три руки и поднял меня к себе, усадив за собою на лоснящуюся спину скакуна, где я держался как мог за ремни и перевязи, к которым были прикреплены оружие и украшения марсианина.

Затем вся кавалькада развернулась и умчалась галопом к далёкой гряде холмов.