Глава 27 из 29

Глава XXVI. Через бойню к радости

Некоторое время спустя Тарс Таркас и Кантос Кан вернулись с докладом о том, что Зоданга полностью повержена. Её войска были уничтожены или взяты в плен, и никакого сопротивления изнутри ждать более не приходилось. Нескольким боевым кораблям удалось спастись, но тысячи военных и торговых судов остались под охраной тарков.

Меньшие орды принялись грабить и ссориться между собой, а потому решено было собрать всех воинов, каких удастся, посадить как можно больше зодангских пленников на корабли и, не теряя времени, двинуться к Гелиуму.

Пять часов спустя мы поднялись с крыш доковых построек флотом в двести пятьдесят боевых кораблей, несущих без малого сотню тысяч зелёных воинов, а следом за нами шёл флот транспортов с нашими тотами.

Позади мы оставляли поверженный город в жестоких и свирепых лапах примерно сорока тысяч зелёных воинов из меньших орд. Они грабили, убивали и дрались между собой. В сотне мест они бросили факел, и столбы густого дыма поднимались над городом, словно затем, чтобы скрыть от небесного ока творящиеся внизу ужасы.

В середине дня мы завидели алые и жёлтые башни Гелиума, а вскоре из лагерей осаждающих за городскими стенами поднялся огромный флот зодангских боевых кораблей и двинулся нам навстречу.

Знамёна Гелиума были растянуты от носа до кормы на каждом из наших могучих судов, но зодангцам не нужен был этот знак, чтобы понять, что перед ними враги, ибо наши зелёные марсианские воины открыли по ним огонь едва ли не в тот миг, как они оторвались от земли. Со своей сверхъестественной меткостью они осыпали приближающийся флот залп за залпом.

Города-близнецы Гелиума, поняв, что мы друзья, выслали нам на подмогу сотни судов, и тогда началась первая настоящая воздушная битва, какую мне довелось видеть.

Суда с нашими зелёными воинами держались, кружа над схватившимися флотами Гелиума и Зоданги, ибо их орудия были бесполезны в руках тарков, которые, не имея флота, не владеют искусством корабельной артиллерии. Зато их огонь из ручного оружия был весьма действенен, и исход сражения был во многом определён, если не полностью решён, их присутствием.

Поначалу оба флота кружили на одной высоте, обрушивая друг на друга залп за залпом. Вскоре в корпусе одного из огромных боевых судов зодангского лагеря пробило зияющую брешь; накренившись, оно перевернулось совсем, и крохотные фигурки его экипажа, кувыркаясь и вращаясь, полетели к земле, лежавшей в тысяче футов внизу; затем и само судно с тошнотворной стремительностью ринулось следом за ними, почти целиком зарывшись в мягкий ил древнего морского дна.

Дикий крик торжества вырвался из гелиумской эскадры, и с удвоенной яростью она обрушилась на зодангский флот. Ловким манёвром два гелиумских судна заняли позицию над своими противниками и обрушили на них из своих килевых бомбовых батарей настоящий ливень разрывных бомб.

Затем один за другим боевые корабли Гелиума сумели подняться выше зодангцев, и вскоре несколько кораблей осаждавших, обратившись в беспомощные обломки, дрейфовали к высокой алой башне большего Гелиума. Иные пытались бежать, но их тотчас окружали тысячи крохотных одиночных летунов, а над каждым нависал чудовищный боевой корабль Гелиума, готовый сбросить на их палубы абордажные партии.

Всего лишь немногим более часа прошло с того мгновения, как победоносная зодангская эскадра поднялась нам навстречу из лагеря осаждающих, — и битва завершилась, а уцелевшие суда покорённых зодангцев под призовыми командами двинулись к городам Гелиума.

В сдаче этих могучих летунов было нечто до крайности печальное — следствие древнего, как мир, обычая, требовавшего, чтобы капитуляцию скреплял добровольный прыжок командира побеждённого судна на землю. Один за другим храбрецы, высоко подняв над головой свои знамёна, бросались с вздымавшихся носов своих могучих кораблей навстречу страшной смерти.

И лишь когда командующий всем флотом совершил свой роковой прыжок, обозначив тем самым сдачу оставшихся судов, схватка прекратилась и бессмысленная гибель храбрецов подошла к концу.

Тогда мы дали сигнал флагманскому кораблю флота Гелиума приблизиться, и, когда он оказался в пределах слышимости, я прокричал, что на борту у нас принцесса Дея Торис и что мы желаем передать её на флагман, дабы её немедля доставили в город.

Когда весь смысл моих слов дошёл до них, с палуб флагмана взметнулся громкий крик, и мгновение спустя цвета принцессы Гелиума взвились в сотне мест на его верхних надстройках. Едва прочие суда эскадры уловили значение переданных им сигналов, они подхватили этот неистовый клич и распустили её знамёна в сиянии солнца.

Флагман устремился к нам и, изящно развернувшись, коснулся нашего борта; на наши палубы прыгнула дюжина офицеров. Когда их изумлённый взор упал на сотни зелёных воинов, теперь выходивших из боевых укрытий, они в ужасе замерли, но при виде Кантоса Кана, шагнувшего им навстречу, двинулись вперёд, обступив его.

Затем вышли мы с Деей Торис, и они уже не видели никого, кроме неё. Она приняла их милостиво, называя каждого по имени, ибо то были мужи, высоко чтимые и служившие её деду, и она хорошо их знала.

— Возложите руки свои на плечи Джона Картера, — сказала она им, обращаясь ко мне, — человека, которому Гелиум обязан и своей принцессой, и своей нынешней победой.

Они были весьма учтивы со мной и наговорили немало добрых и лестных слов, но более всего, казалось, поразило их то, что я привлёк на свою сторону свирепых тарков в походе за освобождение Деи Торис и избавление Гелиума.

— Благодарить вам следует не столько меня, сколько другого человека, — сказал я, — и вот он; познакомьтесь с одним из величайших воинов и государственных мужей Барсума — Тарсом Таркасом, джеддаком тарков.

С той же изысканной учтивостью, что отличала их обхождение со мной, они приветствовали великого тарка, и, к моему удивлению, он ничуть не уступил им ни в непринуждённости манер, ни в благородстве речи. Хотя тарки не болтливый народ, они крайне церемонны, и обычаи их удивительно располагают к достойным и учтивым манерам.

Дея Торис перешла на борт флагмана и была весьма огорчена тем, что я не последовал за ней, но, как я ей объяснил, битва была выиграна лишь наполовину; нам ещё предстояло свести счёты с сухопутными силами осаждавших Зодангу, и я не покину Тарса Таркаса, пока это не будет свершено.

Командующий военно-морскими силами Гелиума пообещал распорядиться, чтобы армии Гелиума ударили из города разом с нашим сухопутным наступлением; так суда разошлись, и Дею Торис с торжеством понесли обратно ко двору её деда, Тардоса Морса, джеддака Гелиума.

Вдали лежал наш флот транспортов с тотами зелёных воинов, где он и оставался во время битвы. Без причальных площадок выгружать этих зверей на открытой равнине было делом нелёгким, но иного выхода не было, а потому мы направились к точке милях в десяти от города и принялись за работу.

Животных приходилось спускать на землю в подвесах, и работа эта заняла остаток дня и половину ночи. Дважды на нас нападали отряды зодангской конницы, но с малыми, впрочем, потерями, а с наступлением тьмы они отступили.

Едва был выгружен последний тот, Тарс Таркас отдал приказ наступать, и тремя колоннами мы подкрались к зодангскому лагерю с севера, юга и востока.

Примерно в миле от главного лагеря мы наткнулись на их сторожевые заставы и, как было условлено заранее, приняли это за сигнал к атаке. С дикими, свирепыми криками, под мерзкий визг разъярённых боем тотов мы обрушились на зодангцев.

Врасплох мы их не застали, а нашли перед собой хорошо укреплённую боевую линию. Раз за разом нас отбрасывали, и к полудню я начал опасаться за исход битвы.

Зодангцев насчитывалось без малого миллион бойцов, собранных от полюса до полюса — везде, где тянулись их лентоподобные водные пути, — тогда как против них стояло менее сотни тысяч зелёных воинов. Силы из Гелиума не подходили, и никаких вестей от них мы получить не могли.

Ровно в полдень мы услышали тяжёлую пальбу по всей линии между зодангцами и городами и поняли тогда, что столь нужное нам подкрепление наконец подоспело.

Тарс Таркас снова отдал приказ к атаке, и вновь могучие тоты понесли своих грозных всадников на укрепления врага. В тот же миг боевая линия Гелиума перехлестнула через противоположные брустверы зодангцев, и мгновение спустя их уже давили, как между двумя жерновами. Доблестно сражались они, но тщетно.

Равнина перед городом обратилась в сущую бойню, прежде чем сдался последний зодангец, но наконец резня прекратилась, пленных повели обратно в Гелиум, а мы вступили в ворота большего города — огромной триумфальной процессией героев-победителей.

Широкие проспекты были полны женщин и детей, среди которых виднелись и немногие мужчины, чьи обязанности требовали их присутствия в городе во время битвы. Нас встречал нескончаемый гром рукоплесканий, нас осыпали украшениями из золота, платины, серебра и драгоценных каменьев. Город обезумел от радости.

Мои свирепые тарки вызвали самое бурное волнение и восторг. Никогда прежде вооружённый отряд зелёных воинов не входил в ворота Гелиума, и то, что теперь они явились как друзья и союзники, наполнило красных людей ликованием.

Что мои скромные заслуги перед Деей Торис стали известны гелиумцам, было ясно по громким выкрикам моего имени и по грудам украшений, что навешивали на меня и на моего огромного тота, пока мы поднимались проспектами к дворцу, ибо даже перед грозным обликом Вулы толпа теснилась вокруг меня.

Когда мы приблизились к этому великолепному строению, нас встретил отряд офицеров, которые тепло приветствовали нас и попросили Тарса Таркаса с его джедами, а также джеддаков и джедов его диких союзников вместе со мной спешиться и последовать за ними, дабы принять от Тардоса Морса изъявление его благодарности за нашу службу.

На вершине огромной лестницы, ведущей к главным вратам дворца, стояла царственная свита, и, когда мы достигли нижних ступеней, один из них сошёл нам навстречу.

Это был почти совершенный образец мужественности: высокий, прямой как стрела, великолепно сложённый, с осанкой и повадкой повелителя людей. Мне не нужно было говорить, что это Тардос Морс, джеддак Гелиума.

Первым, к кому он обратился из нашего отряда, был Тарс Таркас, и его первые же слова навеки скрепили новую дружбу между народами.

— То, что Тардосу Морсу, — сказал он с жаром, — довелось встретить величайшего из ныне живущих воинов Барсума, есть бесценная честь; но то, что он может возложить руку на плечо друга и союзника, — благо ещё большее.

— Джеддак Гелиума, — отвечал Тарс Таркас, — понадобился человек из иного мира, чтобы научить зелёных воинов Барсума значению слова «дружба»; ему мы обязаны тем, что орды тарков способны понять тебя, что они могут оценить и вернуть чувства, столь милостиво выраженные тобою.

Затем Тардос Морс приветствовал каждого из зелёных джеддаков и джедов и каждому сказал слова дружбы и признательности.

Подойдя ко мне, он возложил обе руки мне на плечи.

— Добро пожаловать, сын мой, — сказал он. — То, что тебе с радостью и без единого слова возражения дарована драгоценнейшая жемчужина всего Гелиума, да и всего Барсума, — достаточный залог моего к тебе почтения.

Затем нас представили Морсу Каджаку, джеду меньшего Гелиума и отцу Деи Торис. Он следовал вплотную за Тардосом Морсом и, казалось, был этой встречей взволнован ещё сильнее, чем его отец.

Он раз десять пытался выразить мне свою благодарность, но голос его прерывался от волнения, и он не мог говорить, — а между тем, как я узнал позднее, он слыл столь свирепым и бесстрашным бойцом, что даже на воинственном Барсуме это было в диковину. Как и весь Гелиум, он боготворил свою дочь и не мог без глубокого волнения помыслить о том, чего ей удалось избежать.