Глава 28 из 29

Глава XXVII. От радости к смерти

Десять дней орды Тарков и их дикие союзники пировали и веселились, а затем, осыпанные щедрыми дарами и сопровождаемые десятью тысячами гелиумских воинов под началом Морса Каджака, тронулись в обратный путь к своим землям. Джед Малого Гелиума с небольшой свитой знатных особ проводил их до самого Тарка, дабы ещё крепче скрепить новые узы мира и дружбы.

Сола тоже отправилась с ними — вместе с Тарсом Таркасом, своим отцом, который перед всеми вождями признал её своей дочерью.

Три недели спустя Морс Каджак и его офицеры в сопровождении Тарса Таркаса и Солы вернулись на боевом корабле, который был послан в Тарк, чтобы доставить их вовремя к церемонии, что должна была соединить Дею Торис и Джона Картера в единое целое.

Девять лет я заседал в советах и сражался в армиях Гелиума как принц дома Тардоса Морса. Народ, казалось, никогда не уставал осыпать меня почестями, и не проходило ни дня, чтобы не явилось новое свидетельство их любви к моей принцессе, несравненной Дее Торис.

В золотом инкубаторе на крыше нашего дворца лежало белоснежное яйцо. Почти пять лет десять воинов гвардии джеддака неотступно стояли над ним, и не было дня, когда я находился в городе, чтобы мы с Деей Торис не стояли рука об руку перед нашим маленьким святилищем, строя планы на будущее, когда наконец треснет хрупкая скорлупа.

Живо стоит в моей памяти картина той последней ночи, когда мы сидели там, тихо говоря о странной истории любви, что сплела наши жизни воедино, и о чуде, которое грядёт, чтобы приумножить наше счастье и исполнить наши надежды.

Вдали мы заметили яркий белый огонь приближающегося воздушного корабля, но не придали особого значения столь привычному зрелищу. Словно молния, он мчался к Гелиуму, и сама эта стремительность говорила о чём-то необычайном.

Подавая сигналы, объявлявшие его гонцом с депешей для джеддака, корабль нетерпеливо кружил, дожидаясь запоздалого патрульного судна, что должно было проводить его к дворцовым докам.

Через десять минут после того, как он причалил у дворца, меня вызвали в зал совета, где я застал уже собиравшихся членов этого собрания.

На возвышении у трона стоял Тардос Морс, расхаживая взад и вперёд с застывшим от напряжения лицом. Когда все заняли свои места, он повернулся к нам.

— Нынче утром, — сказал он, — до нескольких правительств Барсума дошла весть, что смотритель фабрики атмосферы вот уже два дня не даёт беспроводных сообщений и что почти непрерывные вызовы из десятков столиц не вызвали у него никакого отклика.

— Послы других народов просили нас взять дело в свои руки и спешно направить на фабрику помощника смотрителя. Весь день тысяча крейсеров разыскивала его, и вот только что один из них вернулся, привезя его мёртвое тело, которое нашли в подземельях под его домом, чудовищно изувеченное каким-то убийцей.

— Мне нет нужды объяснять вам, что это значит для Барсума. Понадобятся месяцы, чтобы пробить эти могучие стены — работа, впрочем, уже начата, — и опасаться было бы почти нечего, работай двигатель насосной станции так, как ему положено и как он работал сотни лет; но случилось, боюсь, худшее. Приборы показывают быстро падающее давление воздуха во всех концах Барсума — двигатель остановился.

— Господа мои, — заключил он, — нам осталось жить самое большее три дня.

На несколько минут воцарилось полное молчание, а затем поднялся молодой вельможа и, вскинув обнажённый меч высоко над головой, обратился к Тардосу Морсу.

— Мужи Гелиума гордились тем, что всегда показывали Барсуму, как должен жить народ красных людей, — ныне же нам выпал случай показать им, как должно умирать. Займёмся своими делами так, будто впереди у нас ещё тысяча полезных лет.

Зал огласился рукоплесканиями, и, поскольку ничего лучшего, чем унять страхи народа своим примером, придумать было нельзя, мы разошлись по своим делам с улыбками на лицах и с горем, грызущим наши сердца.

Когда я вернулся во дворец, оказалось, что слух уже дошёл до Деи Торис, и я рассказал ей всё, что услышал.

— Мы были очень счастливы, Джон Картер, — сказала она, — и я благодарю любую судьбу, что нас настигает, за то, что она позволяет нам умереть вместе.

Следующие два дня не принесли заметных перемен в запасах воздуха, но утром третьего дня дышать на высоких крышах стало трудно. Проспекты и площади Гелиума заполнил народ. Всякие дела прекратились. По большей части люди мужественно смотрели в лицо своей неотвратимой гибели. Однако то тут, то там мужчины и женщины поддавались тихому горю.

К середине дня многие из более слабых начали слабеть, и в течение часа люди Барсума тысячами погружались в беспамятство, предшествующее смерти от удушья.

Дея Торис и я вместе с остальными членами царской семьи собрались в углублённом саду внутреннего двора дворца. Мы говорили вполголоса — если вообще говорили, — по мере того как благоговейный ужас перед мрачной тенью смерти надвигался на нас. Даже Вула, казалось, ощущал тяжесть надвигающейся беды: он жался к Дее Торис и ко мне, жалобно скуля.

Маленький инкубатор по просьбе Деи Торис был принесён с крыши нашего дворца, и она сидела, тоскливо глядя на неведомую крохотную жизнь, которую теперь ей уже не суждено было узнать.

Так как дышать становилось всё ощутимее труднее, Тардос Морс поднялся, говоря:

— Простимся же друг с другом. Дни величия Барсума миновали. Завтрашнее солнце будет глядеть вниз на мёртвый мир, что во веки веков должен нестись сквозь небеса, не населённый даже воспоминаниями. Это конец.

Он склонился и поцеловал женщин своего рода, а мужчинам возложил свою крепкую руку на плечи.

Когда я печально отвернулся от него, взгляд мой упал на Дею Торис. Голова её склонилась на грудь, и по всему было видно, что она бездыханна. Вскрикнув, я бросился к ней и поднял её на руки.

Глаза её открылись и встретились с моими.

— Поцелуй меня, Джон Картер, — прошептала она. — Я люблю тебя! Я люблю тебя! Как жестоко, что нас должны разлучить, когда мы только начинали жизнь любви и счастья.

Когда я прижал её милые уста к своим, во мне вновь поднялось прежнее чувство неодолимой силы и власти. Боевая кровь Виргинии ожила в моих жилах.

— Этому не бывать, моя принцесса, — воскликнул я. — Есть, должен быть какой-то путь, и Джон Картер, что пробился сквозь чуждый мир ради любви к тебе, найдёт его.

И с этими словами над порогом моего сознания всплыла череда из девяти давно забытых звуков. Словно вспышка молнии во тьме, их полный смысл озарил меня — ключ к трём великим вратам фабрики атмосферы!

Резко повернувшись к Тардосу Морсу, всё ещё прижимая к груди свою умирающую любовь, я вскричал:

— Флайер, джеддак! Скорее! Прикажи подать твой быстрейший флайер на крышу дворца. Я ещё могу спасти Барсум.

Он не стал терять времени на расспросы — в тот же миг стражник помчался к ближайшему доку, и, хотя воздух наверху был разрежен и почти иссяк, им удалось поднять быстрейшую одноместную воздушную разведывательную машину, какую когда-либо создавало искусство Барсума.

Расцеловав Дею Торис дюжину раз и приказав Вуле, который увязался было за мной, остаться и охранять её, я с былой своей ловкостью и силой вскочил на высокие валы дворца, и в следующее мгновение уже мчался к цели, на которую уповал весь Барсум.

Мне приходилось лететь низко, чтобы найти достаточно воздуха для дыхания, но я держал прямой курс над дном древнего моря, и потому подниматься нужно было лишь на несколько футов над землёй.

Я нёсся с ужасающей скоростью, ибо моё дело было гонкой со временем и смертью. Лицо Деи Торис неотступно стояло передо мной. Когда, покидая дворцовый сад, я обернулся, чтобы взглянуть на неё в последний раз, я видел, как она пошатнулась и осела на землю рядом с маленьким инкубатором. Что она впала в последнее забытьё, которое окончится смертью, если приток воздуха не будет восстановлен, я знал слишком хорошо, а потому, отбросив всякую осторожность, сбросил за борт всё, кроме двигателя и компаса, вплоть до своих украшений, и, распластавшись на животе вдоль палубы, одной рукой на штурвале, а другой вжимая рычаг скорости до последней зарубки, рассекал разреженный воздух умирающего Марса со стремительностью метеора.

За час до наступления темноты передо мной внезапно выросли огромные стены фабрики атмосферы, и с тошнотворным толчком я рухнул на землю перед маленькой дверью, что удерживала искру жизни для обитателей целой планеты.

Возле двери большая толпа людей трудилась, пытаясь пробить стену, но они едва оцарапали кремнёвую поверхность, и теперь большинство из них лежало в последнем сне, от которого не пробудил бы их и воздух.

Условия здесь казались куда хуже, чем в Гелиуме, и я с трудом мог дышать вообще. Немногие люди ещё оставались в сознании, и к одному из них я обратился.

— Если я открою эти двери, найдётся ли человек, что сумеет запустить двигатели? — спросил я.

— Я сумею, — ответил он, — если ты откроешь скорее. Мне осталось лишь несколько мгновений. Но всё бесполезно, оба они мертвы, а никто иной на Барсуме не знал тайны этих ужасных замков. Три дня люди, обезумевшие от страха, толпились у этих врат в тщетных попытках разгадать их загадку.

Мне некогда было разговаривать, я стремительно слабел и с трудом вообще владел своим рассудком.

Но последним усилием, опускаясь без сил на колени, я метнул девять волн мысли на ту ужасную преграду передо мной. Марсианин подполз ко мне, и, устремив остановившиеся глаза на единственную панель перед нами, мы ждали в мёртвой тишине.

Медленно могучая дверь отступила пред нами. Я попытался встать и последовать за ней, но был слишком слаб.

— Туда, — крикнул я товарищу, — и если доберёшься до насосной, пусти в ход все насосы. Это единственный шанс Барсума дожить до завтра!

С того места, где я лежал, я открыл вторую дверь, затем третью, и, увидев, как надежда Барсума слабо ползёт на четвереньках сквозь последний проём, я без чувств рухнул наземь.