Глава 23 из 29

Глава XXII. Я нахожу Дею

Дворецкий, к которому я явился с докладом, получил распоряжение поставить меня подле особы джеддака, ибо во время войны правитель постоянно подвергается опасности быть убитым — ведь на Марсе, похоже, вся воинская этика сводится к правилу, что на войне все средства хороши.

А потому он немедля проводил меня в покои, где в тот час находился Тан Косис. Правитель беседовал со своим сыном Сабом Таном и несколькими придворными из своей свиты и не заметил, как я вошёл.

Стены покоев были сплошь увешаны роскошными гобеленами, скрывавшими все окна и двери, что могли в них прятаться. Комнату освещали пленённые лучи солнца, заключённые между истинным потолком и тем, что казалось фальшивым потолком из матового стекла в нескольких дюймах ниже.

Мой провожатый отодвинул один из гобеленов, открыв проход, что опоясывал комнату, пролегая между драпировкой и стенами палаты. В этом проходе, сказал он, я должен оставаться всё то время, что Тан Косис пробудет в покоях. Когда же он удалится, я должен следовать за ним. Единственной моей обязанностью было оберегать правителя и по возможности оставаться незамеченным. Через четыре часа меня сменят. С тем дворецкий и оставил меня.

Гобелены были сотканы каким-то диковинным образом, отчего с одной стороны казались тяжёлыми и плотными, но из своего укрытия я мог наблюдать всё, что происходило в комнате, столь же ясно, как если бы никакой завесы вовсе не было.

Едва я занял свой пост, как гобелен в противоположном конце палаты раздвинулся и вошли четверо солдат Стражи, окружавшие женскую фигуру. Когда они приблизились к Тану Косису, солдаты расступились в стороны, и там, перед джеддаком, не далее чем в десяти футах от меня, с прекрасным лицом, сияющим улыбкой, стояла Дея Торис.

Саб Тан, принц Зоданги, вышел ей навстречу, и рука об руку они подошли к самому джеддаку. Тан Косис поднял глаза в удивлении и, встав, приветствовал её.

— Какому же странному капризу обязан я этим визитом принцессы Гелиума, которая всего два дня назад с редкой заботою о моей гордости уверяла меня, что предпочла бы Тала Хаджуса, зелёного тарка, моему сыну?

Дея Торис лишь улыбнулась ещё шире, и с лукавыми ямочками, играющими в уголках губ, ответила:

— От сотворения времён на Барсуме женщине принадлежало право менять своё решение, когда ей вздумается, и лукавить в делах сердечных. Ты простишь мне это, Тан Косис, как простил и твой сын. Два дня назад я не была уверена в его любви ко мне, но теперь уверена и пришла молить тебя забыть мои опрометчивые слова и принять заверение принцессы Гелиума в том, что, когда придёт срок, она станет женою Саба Тана, принца Зоданги.

— Я рад, что ты приняла такое решение, — отвечал Тан Косис. — Мне вовсе не по душе продолжать войну против народа Гелиума, и твоё обещание будет записано, а моему народу немедля будет объявлено о том.

— Лучше было бы, Тан Косис, — прервала его Дея Торис, — чтобы объявление подождало до конца этой войны. Поистине странным показалось бы и моему народу, и твоему, если бы принцесса Гелиума отдала себя врагу своей страны в самый разгар военных действий.

— Разве нельзя тотчас же покончить с войной? — заговорил Саб Тан. — Довольно единого слова Тана Косиса, чтобы настал мир. Скажи же его, отец мой, скажи слово, что приблизит моё счастье и положит конец этой немилой распре.

— Посмотрим, — отвечал Тан Косис, — как народ Гелиума примет мир. По крайней мере, я его им предложу.

Дея Торис, обронив ещё несколько слов, повернулась и вышла из покоев, всё так же в сопровождении своей стражи.

Так рухнуло, разбившись оземь суровой действительности, всё здание моей краткой грёзы о счастье. Женщина, за которую я готов был отдать жизнь и из чьих уст я лишь недавно слышал признание в любви ко мне, беспечно забыла о самом моём существовании и с улыбкой отдала себя сыну злейшего врага своего народа.

Хоть я и слышал это собственными ушами, я не мог этому поверить. Мне нужно было отыскать её покои и заставить её повторить эту жестокую правду мне одному, прежде чем я поверю, — и потому я покинул свой пост и поспешил по проходу за гобеленами к двери, через которую она вышла из палаты. Тихо проскользнув в этот проём, я обнаружил целый лабиринт извилистых коридоров, ветвившихся и сворачивавших во все стороны.

Стремительно пробежав сначала по одному из них, потом по другому, я вскоре безнадёжно заблудился и, задыхаясь, стоял, прислонившись к боковой стене, когда услышал возле себя голоса. По-видимому, они доносились с другой стороны перегородки, к которой я прислонился, и вскоре я различил интонации Деи Торис. Слов я разобрать не мог, но знал, что никак не мог ошибиться в голосе.

Пройдя ещё несколько шагов, я обнаружил другой проход, в конце которого была дверь. Смело шагнув вперёд, я вошёл в комнату — но лишь для того, чтобы очутиться в маленькой прихожей, где находились четверо стражей, сопровождавших её. Один из них тотчас поднялся и обратился ко мне, спросив, по какому я делу.

— Я от Тана Косиса, — отвечал я, — и желаю поговорить наедине с Деей Торис, принцессой Гелиума.

— А твой приказ? — спросил он.

Я не понял, что он имеет в виду, но ответил, что я из Стражи, и, не дожидаясь его ответа, направился к противоположной двери прихожей, за которой слышалась беседа Деи Торис.

Но войти оказалось не так-то легко. Страж встал передо мною, говоря:

— Никто не приходит от Тана Косиса без приказа или пароля. Ты должен предъявить мне то или другое, прежде чем сможешь пройти.

— Единственный приказ, что мне надобен, друг мой, чтобы войти куда пожелаю, висит у меня на боку, — ответил я, похлопав по своему длинному мечу. — Пропустишь ли ты меня с миром или нет?

В ответ он выхватил собственный меч, кликнув остальных на подмогу, и вот все четверо встали с обнажённым оружием, преграждая мне путь.

— Ты здесь не по приказу Тана Косиса, — вскричал тот, что первым заговорил со мною, — и не только не войдёшь в покои принцессы Гелиума, но и вернёшься к Тану Косису под стражей, чтобы объяснить эту неслыханную дерзость. Брось свой меч; тебе нечего и надеяться одолеть четверых, — прибавил он с мрачной усмешкой.

Ответом моим был быстрый выпад, оставивший мне лишь троих противников, и, уверяю вас, они были достойны моей стали. В мгновение ока они прижали меня к стене, и я сражался за свою жизнь. Медленно я пробился в угол комнаты, где мог заставить их нападать лишь по одному, и так мы бились более двадцати минут; лязг стали о сталь превратил маленькую комнату в сущий бедлам.

Шум привлёк Дею Торис к двери её покоев, и там она простояла всю схватку, а из-за её плеча выглядывала Сола. Лицо её было застывшим и бесстрастным, и я понял, что она не узнаёт меня, как не узнаёт и Сола.

Наконец удачный удар свалил второго стража, и тогда, оставшись против двоих, я переменил тактику и обрушился на них в той манере боя, что приносила мне не одну победу. Третий пал не позже чем через десять секунд после второго, а последний спустя несколько мгновений уже лежал мёртвым на окровавленном полу. То были храбрые мужи и благородные бойцы, и мне было горько, что я вынужден был убить их, но я охотно обезлюдил бы весь Барсум, когда бы иным путём не мог достичь моей Деи Торис.

Вложив в ножны окровавленный клинок, я двинулся к моей марсианской принцессе, что всё ещё стояла, безмолвно глядя на меня без тени узнавания.

— Кто ты, зоданганец? — прошептала она. — Ещё один враг, пришедший терзать меня в моём горе?

— Я друг, — ответил я, — некогда дорогой тебе друг.

— Друг принцессы Гелиума не носит этого знака, — отвечала она, — и всё же голос! Я слышала его прежде; это не... это не может быть... нет, ведь он мёртв.

— И всё же это, принцесса моя, не кто иной, как Джон Картер, — сказал я. — Неужели ты не узнаёшь, даже сквозь краску и чужие доспехи, сердце своего вождя?

Когда я приблизился к ней, она качнулась мне навстречу с распростёртыми руками, но, едва я потянулся заключить её в объятия, отпрянула, содрогнувшись, с тихим стоном отчаяния.

— Слишком поздно, слишком поздно, — горевала она. — О вождь мой, что был моим и кого я почитала мёртвым, если бы ты только вернулся хоть на один малый час раньше... но теперь слишком поздно, слишком поздно.

— Что ты хочешь сказать, Дея Торис? — вскричал я. — Что ты не обещала бы себя зоданганскому принцу, если бы знала, что я жив?

— Неужели ты думаешь, Джон Картер, что я отдала бы своё сердце тебе вчера, а сегодня — другому? Я думала, что оно погребено вместе с твоим прахом в ямах Уорхуна, и потому сегодня я обещала своё тело другому, дабы спасти мой народ от проклятия победоносной зоданганской армии.

— Но я не мёртв, принцесса моя. Я пришёл предъявить на тебя права, и вся Зоданга не сможет этому помешать.

— Слишком поздно, Джон Картер, слово моё дано, а на Барсуме это окончательно. Обряды, что следуют позже, — не более чем пустые формальности. Они делают брак не более неоспоримым, чем погребальное шествие джеддака вновь налагает на него печать смерти. Я всё равно что замужем, Джон Картер. Не можешь ты больше звать меня своей принцессой. Не вождь ты мне больше.

— Я мало что знаю о ваших обычаях здесь, на Барсуме, Дея Торис, но я знаю, что люблю тебя, и, если ты не лгала в тех последних словах, что сказала мне в тот день, когда орды Уорхуна неслись на нас, ни один другой мужчина никогда не назовёт тебя своей невестой. Ты не лгала тогда, принцесса моя, и не лжёшь сейчас! Скажи, что это правда.

— Я не лгала, Джон Картер, — прошептала она. — Но повторить их теперь я не могу, ибо отдала себя другому. Ах, если бы ты только знал наши обычаи, друг мой, — продолжала она, наполовину про себя, — обещание было бы твоим уже долгие месяцы назад, и ты мог бы предъявить на меня права прежде всех прочих. Быть может, это означало бы падение Гелиума, но я отдала бы свою империю за моего таркианского вождя.

Затем вслух она сказала: — Помнишь ли ты ту ночь, когда ты оскорбил меня? Ты назвал меня своей принцессой, не испросив моей руки, а потом похвалился, что сражался за меня. Ты не знал, и мне не следовало обижаться; теперь я это вижу. Но некому было сказать тебе то, чего не могла сказать я, — что на Барсуме в городах красных людей есть два рода женщин. За одних сражаются, чтобы после просить их руки; за других тоже сражаются, но руки их никогда не просят. Когда мужчина завоевал женщину, он может обращаться к ней как к своей принцессе или любым из тех многих слов, что означают обладание. Ты сражался за меня, но никогда не просил моей руки, и потому, когда ты назвал меня своей принцессой, видишь ли, — она запнулась, — мне было больно, но даже тогда, Джон Картер, я не оттолкнула тебя, как должна была бы, пока ты не сделал всё вдвое хуже, попрекнув меня тем, что завоевал меня в бою.

— Мне не нужно теперь просить твоего прощения, Дея Торис, — вскричал я. — Ты должна знать, что вина моя была лишь в незнании ваших барсумских обычаев. То, чего я не сделал, искренне полагая, что моё прошение будет дерзким и нежеланным, я делаю теперь, Дея Торис: я прошу тебя стать моей женою, и клянусь всей виргинской воинской кровью, что течёт в моих жилах, — ты ею станешь.

— Нет, Джон Картер, это бесполезно, — вскричала она безнадёжно, — я никогда не смогу быть твоей, пока жив Саб Тан.

— Ты подписала ему смертный приговор, принцесса моя, — Саб Тан умрёт.

— И этого тоже нельзя, — поспешила она объяснить. — Я не могу выйти за того, кто убьёт моего мужа, даже защищаясь. Таков обычай. Обычай правит нами на Барсуме. Это бесполезно, друг мой. Ты должен нести эту скорбь вместе со мною. По крайней мере, её мы можем делить на двоих. Её — и память о кратких днях среди тарков. Теперь ты должен уйти и никогда больше не видеть меня. Прощай, вождь мой, что был моим.

Удручённый и подавленный, я вышел из комнаты, но был не вполне обескуражен и не желал признать, что потерял Дею Торис, пока обряд не совершится на самом деле.

Блуждая по коридорам, я заплутал в лабиринте извилистых проходов столь же безнадёжно, как и до того, как отыскал покои Деи Торис.

Я знал, что единственная моя надежда — в бегстве из города Зоданги, ибо дело о четырёх убитых стражах пришлось бы объяснять, а поскольку я никогда не смог бы добраться до своего первоначального поста без провожатого, подозрение непременно пало бы на меня, едва бы меня обнаружили бесцельно бродящим по дворцу.

Вскоре я набрёл на винтовой спуск, ведущий на нижний этаж, и последовал по нему вниз через несколько ярусов, пока не достиг дверного проёма большой комнаты, где находилось несколько стражей. Стены этой комнаты были увешаны прозрачными гобеленами, за которыми я и укрылся, никем не замеченный.

Беседа стражей была самой обыденной и не вызывала у меня никакого интереса, покуда в комнату не вошёл офицер и не приказал четверым из них сменить караул, охранявший принцессу Гелиума. Теперь-то, знал я, мои беды начнутся всерьёз, и в самом деле они настигли меня слишком скоро, ибо не успел, казалось, отряд покинуть караульную, как один из них ворвался обратно, задыхаясь, крича, что они нашли своих четверых товарищей зарезанными в прихожей.

В один миг весь дворец наполнился людьми. Стражи, офицеры, придворные, слуги и рабы носились сломя голову по коридорам и покоям, разнося вести и приказы и ища следы убийцы.

Это был мой случай, и, каким бы ничтожным он ни казался, я ухватился за него, ибо, когда несколько солдат торопливо пробегали мимо моего укрытия, я пристроился позади них и последовал через лабиринты дворца, пока, проходя большим залом, не увидел благословенный дневной свет, лившийся сквозь ряд больших окон.

Здесь я оставил своих провожатых и, скользнув к ближайшему окну, стал искать путь к бегству. Окна выходили на широкий балкон, нависавший над одной из просторных улиц Зоданги. До земли было футов тридцать, а на таком же расстоянии от здания высилась стена добрых двадцати футов, сложенная из полированного стекла толщиной с фут. Красному марсианину побег этим путём показался бы немыслимым, но для меня, с моей земной силой и ловкостью, дело выглядело уже решённым. Единственное, чего я боялся, — быть замеченным до наступления темноты, ибо я не мог совершить прыжок средь бела дня, пока двор внизу и улица за ним были полны зодангцев.

А потому я принялся искать укрытие и наконец наткнулся на него случайно — внутри огромного висячего украшения, свисавшего с потолка зала футах в десяти от пола. В это вместительное чашеобразное блюдо я легко вскочил, и едва успел устроиться в нём, как услышал, что в покои вошло несколько человек. Собравшиеся остановились прямо под моим убежищем, и я отчётливо слышал каждое их слово.

— Это дело рук гелиумцев, — сказал один из мужчин.

— Да, о джеддак, но как они проникли во дворец? Я готов поверить, что даже при бдительной охране твоих стражей один-единственный враг мог бы добраться до внутренних покоев, но как отряд из шести или восьми воинов сумел проделать это незамеченным — выше моего разумения. Впрочем, скоро мы всё узнаем, ибо вот идёт царский психолог.

К группе присоединился ещё один человек и, отвесив своему правителю положенные приветствия, произнёс:

— О могущественный джеддак, странную повесть прочёл я в угасших умах твоих верных стражей. Их сразили не многие бойцы, а один-единственный противник.

Он умолк, чтобы дать всю тяжесть этого известия проникнуть в сознание слушателей, и что словам его едва ли поверили, доказал нетерпеливый возглас недоверия, сорвавшийся с уст Тан Косиса.

— Что за небылицу ты мне несёшь, Нотан? — вскричал он.

— Это правда, мой джеддак, — ответил психолог. — Более того, отпечатки её ясно запечатлелись в мозгу каждого из четырёх стражей. Их противником был человек весьма высокого роста, носивший знаки одного из твоих собственных стражей, и мастерство его в бою граничило с чудом, ибо он сражался честно против всех четверых и одолел их непревзойдённым искусством, сверхчеловеческой силой и выносливостью. Хотя он и носил знаки Зоданги, мой джеддак, подобного человека никогда прежде не видали ни в этой, ни в какой иной стране Барсума.

— Ум принцессы Гелиума, которую я осмотрел и расспросил, остался для меня закрытым: она владеет собой в совершенстве, и я не смог прочесть в нём ни йоты. Она сказала, что видела часть схватки и что, когда взглянула, со стражами бился всего один человек — человек, которого она, по её словам, никогда прежде не встречала.

— Где же мой недавний спаситель? — заговорил ещё один из присутствовавших, и я узнал голос двоюродного брата Тан Косиса, которого спас от зелёных воинов. — Клянусь знаками моего первого предка, — продолжал он, — описание подходит ему как нельзя лучше, особенно в том, что касается боевого искусства.

— Где этот человек? — воскликнул Тан Косис. — Приведите его ко мне немедля. Что ты знаешь о нём, брат? Странно мне теперь, когда я об этом подумаю, что в Зоданге объявился такой боец, о самом имени которого мы до сего дня ничего не ведали. Да и имя его — Джон Картер, — слыхал ли кто подобное имя на Барсуме!

Вскоре доложили, что меня нигде не могут отыскать — ни во дворце, ни в прежнем моём жилище в казармах эскадрильи воздушных разведчиков. Кантоса Кана они нашли и допросили, но он ничего не знал о том, где я нахожусь, а о прошлом моём, как сказал он им, знал и того меньше, ибо встретился со мной лишь недавно, во время нашего плена у уорхунов.

— Не спускайте глаз с этого второго, — приказал Тан Косис. — Он тоже чужак, и весьма похоже, что оба они родом из Гелиума, а где один — там рано или поздно найдём и другого. Учетверить воздушный дозор, и пусть всякий, кто покидает город по воздуху или по земле, подвергается самому тщательному досмотру.

Тут вошёл ещё один гонец с вестью, что я всё ещё нахожусь в стенах дворца.

— Облик каждого, кто входил сегодня во дворцовые владения или покидал их, был внимательно изучен, — заключил посланный, — и ни один не походит на этого нового падвара стражи, кроме того облика, что был занесён в записи при его появлении.

— Значит, скоро он будет у нас, — удовлетворённо заметил Тан Косис, — а покуда мы отправимся в покои принцессы Гелиума и расспросим её об этом деле. Быть может, она знает больше, чем пожелала открыть тебе, Нотан. Идём.

Они покинули зал, и, так как снаружи уже сгустилась тьма, я легко выскользнул из своего укрытия и поспешил на балкон. Кругом почти никого не было, и, выбрав миг, когда вблизи, казалось, не оставалось ни души, я стремительно вскочил на верх стеклянной стены, а оттуда — на улицу за пределами дворцовых владений.