Глава 11 из 17

Глава 10. Осиротевший

Минуло около десяти месяцев с тех пор, как мы виделись с ним в последний раз, но и этого срока хватило, чтобы состарить его облик на многие годы. Он исхудал; печаль и тревога легли на его лицо там, где прежде царила та сердечная безмятежность, что была его отличительной чертой. Тёмно-синие глаза, всегда проницательные, теперь блестели суровее из-под косматых седых бровей. То была перемена, какую едва ли способно вызвать одно лишь горе, — казалось, свою долю в ней сыграли и страсти более гневные.

Не успели мы вновь тронуться в путь, как генерал заговорил со своей обычной солдатской прямотой об утрате — так он это называл, — постигшей его со смертью любимой племянницы и воспитанницы; и вот он разразился речью, полной жгучей горечи и ярости, обрушиваясь на «адское искусство», жертвой которого она пала, и выражая — скорее с озлоблением, нежели с благочестием, — своё изумление тому, что Небеса допускают столь чудовищное потворство похоти и злобе преисподней.

Отец мой, сразу же увидевший, что случилось нечто из ряда вон выходящее, попросил его, если это не слишком для него тягостно, изложить обстоятельства, которые, по его мнению, оправдывали столь сильные выражения.

— Я рассказал бы вам всё с превеликой охотой, — молвил генерал, — но вы мне не поверите.

— Отчего же не поверить? — спросил отец.

— Оттого, — раздражённо ответил тот, — что вы верите лишь в то, что согласуется с вашими собственными предубеждениями и заблуждениями. Помню, я и сам был таким, но с тех пор поумнел.

— Испытайте меня, — сказал отец. — Я вовсе не такой догматик, каким вы меня полагаете.

К тому же мне отлично известно, что вы обыкновенно требуете доказательств для того, во что верите, а посему я весьма склонен с почтением отнестись к вашим выводам.

— Вы правы, полагая, что я не легкомысленно пришёл к вере в чудесное — ибо то, что мне довелось испытать, поистине чудесно, — и лишь под давлением необычайных свидетельств я вынужден был поверить в то, что шло вразрез, прямо противоположно всем моим убеждениям. Я стал жертвой сверхъестественного заговора.

Несмотря на все свои уверения в доверии к проницательности генерала, я заметила, как отец в эту минуту бросил на него взгляд, в котором, как мне показалось, сквозило явное сомнение в его здравом рассудке.

К счастью, генерал этого не увидел. Он мрачно и с любопытством вглядывался в прогалины и просветы лесов, что открывались перед нами.

— Вы направляетесь к развалинам Карнштейна? — спросил он. — Да, вот удачное совпадение; знаете ли, я как раз собирался просить вас свезти меня туда, дабы осмотреть их. У меня есть особая цель в этих изысканиях. Ведь там, кажется, есть разрушенная часовня со множеством гробниц этого угасшего рода?

— Так и есть — весьма любопытное место, — сказал отец. — Уж не помышляете ли вы предъявить права на титул и владения?

Отец сказал это с весёлостью, но генерал не отозвался ни смехом, ни хотя бы улыбкой, каких учтивость требует в ответ на шутку друга; напротив, лицо его было сумрачно и даже свирепо — он размышлял о чём-то, что будило в нём гнев и ужас.

— О нет, о совсем ином, — угрюмо произнёс он. — Я намерен извлечь на свет иных из этих благородных особ. Уповаю, с Божьего благословения, совершить здесь благочестивое святотатство, которое избавит нашу землю от неких чудовищ и позволит честным людям спать в своих постелях, не боясь нападения убийц. Мне предстоит поведать вам странные вещи, дорогой друг, — такие, что я сам ещё несколько месяцев назад отмёл бы как невероятные.

Отец снова взглянул на него, но на сей раз не с подозрением — скорее с проницательным вниманием и тревогой.

— Род Карнштейнов, — сказал он, — давно угас: по меньшей мере сто лет тому назад. Моя дорогая супруга по материнской линии происходила из Карнштейнов. Но имя и титул уже давно не существуют. Замок лежит в развалинах; сама деревня опустела; вот уже полвека, как там не видели дыма из трубы; не осталось ни единой крыши.

— Совершенно верно. Я немало наслышался об этом с нашей последней встречи; немало такого, что вас поразит. Но лучше я поведаю всё по порядку, как оно случалось, — сказал генерал. — Вы видели мою милую воспитанницу — дитя моё, могу я её назвать. Не сыскать было создания прекраснее, а ещё три месяца назад — и цветущее.

— Да, бедняжка! Когда я видел её в последний раз, она и вправду была прелестна, — сказал отец. — Я был опечален и потрясён более, чем могу выразить, дорогой мой друг; я знал, каким это стало для вас ударом.

Он взял генерала за руку, и они обменялись дружеским пожатием. Слёзы навернулись на глаза старого солдата. Он и не пытался их скрыть. Он сказал:

— Мы старинные друзья; я знал, что вы посочувствуете мне, бездетному. Она стала мне бесконечно дорога и за мою заботу отплатила такой привязанностью, что скрашивала мой дом и делала мою жизнь счастливой. Всё это ушло. Быть может, немного лет отпущено мне ещё на земле; но, по милости Божьей, надеюсь я успеть до смерти сослужить службу человечеству и содействовать отмщению Небес тем извергам, что погубили моё бедное дитя в самом расцвете её надежд и красоты!

— Вы только что сказали, что намерены поведать всё в том порядке, как оно случилось, — произнёс отец. — Прошу вас, сделайте это; уверяю вас, мною движет не одно лишь любопытство.

К этому времени мы достигли места, где Друнстальская дорога, по которой прибыл генерал, расходится с той, что вела нас к Карнштейну.

— Далеко ли до развалин? — спросил генерал, с беспокойством вглядываясь вперёд.

— Около полулиги, — ответил отец. — Прошу вас, поведайте же нам ту историю, что вы столь любезно обещали.