Глава 12 из 17

Глава 11. Рассказ

— От всего сердца, — произнёс генерал с усилием и, после короткой паузы, во время которой он собирался с мыслями, начал одно из самых странных повествований, какие мне доводилось слышать.

— Моя дорогая девочка с великой радостью ждала того визита, который вы столь любезно устроили для неё к вашей прелестной дочери. — Тут он отвесил мне галантный, но печальный поклон. — Тем временем мы получили приглашение от моего старинного друга графа Карлсфельда, чей замок стоит лигах в шести по ту сторону Карнштейна. Приглашали нас на череду празднеств, которые он, как вы помните, давал в честь своего блистательного гостя, великого герцога Карла.

— Да, и они, сколько мне известно, были поистине великолепны, — сказал мой отец.

— По-княжески! Впрочем, его гостеприимство и вовсе царское. У него в руках лампа Аладдина. Ночь, от которой ведёт начало моя скорбь, была отдана роскошному маскараду. Парк распахнули для гостей, деревья увешали цветными фонариками. Устроили такой фейерверк, какого не видывал и сам Париж. А музыка — музыка, знаете ли, моя слабость — такая упоительная музыка! Быть может, лучший оркестр в мире и лучшие певцы, каких только можно было собрать со всех великих оперных сцен Европы. Бродя по этим фантастически освещённым садам, где залитый лунным светом замок бросал розовый отблеск из длинных рядов своих окон, вы вдруг слышали, как эти чарующие голоса крадутся из тишины какой-нибудь рощи или поднимаются с лодок на озере. Глядя и слушая, я чувствовал, что перенёсся в романтику и поэзию своей ранней юности.

— Когда фейерверк отгремел и начался бал, мы вернулись в благородную анфиладу залов, отворённых для танцующих. Бал-маскарад, знаете ли, прекрасное зрелище; но столь блистательного зрелища этого рода я не видал никогда прежде.

— Собрание было весьма аристократическим. Я и сам был там едва ли не единственным «никем».

— Моя дорогая девочка выглядела просто прелестно. Она была без маски. Её волнение и восторг придавали неизъяснимое очарование её и без того всегда милым чертам. Я приметил молодую даму, роскошно одетую, но в маске, которая, как мне показалось, наблюдала за моей воспитанницей с необычайным интересом. Я видел её и раньше в тот вечер — в большом зале, а затем ещё раз, несколько минут, когда она прогуливалась близ нас по террасе под окнами замка, занятая тем же. Её сопровождала, наподобие компаньонки, другая дама, тоже в маске, богато и строго одетая, с величавой осанкой особы высокого рода.

Не будь на молодой даме маски, я, разумеется, мог бы куда вернее судить, вправду ли она следила за моей бедной милой девочкой.

Теперь я вполне убеждён, что следила.

— Мы находились в одном из салонов. Моя бедная дорогая девочка танцевала и теперь немного отдыхала в одном из кресел у двери; я стоял поблизости. Обе упомянутые мною дамы приблизились, и младшая заняла кресло рядом с моей воспитанницей; спутница же её встала подле меня и некоторое время вполголоса обращалась к своей подопечной.

— Пользуясь преимуществом, какое давала ей маска, она обернулась ко мне и тоном давнего друга, назвав меня по имени, завела беседу, немало раззадорившую моё любопытство. Она поминала многие случаи, когда встречала меня, — при дворе, в знатных домах. Она намекала на мелкие происшествия, о которых я давно перестал думать, но которые, как оказалось, лишь дремали в моей памяти, ибо от её слов они мгновенно оживали.

— С каждым мгновением мне всё сильнее хотелось выяснить, кто она такая. Она отражала мои попытки весьма ловко и любезно. Осведомлённость, какую она обнаруживала о многих обстоятельствах моей жизни, казалась мне попросту необъяснимой; и она, по-видимому, находила вполне естественное удовольствие в том, чтобы дразнить моё любопытство и смотреть, как я, в нетерпеливом недоумении, барахтаюсь, перескакивая от одной догадки к другой.

— Тем временем молодая дама, которую её мать, раз или два обратившись к ней, называла странным именем Милларка, с той же непринуждённостью и грацией завязала разговор с моей воспитанницей.

— Она представилась, сказав, что её мать — моя очень старая знакомая. Она говорила о той приятной смелости, какую делает возможной маска; говорила словно давняя подруга; хвалила её наряд и весьма мило намекала на своё восхищение её красотою. Она забавляла её насмешливыми замечаниями о людях, толпившихся в бальном зале, и смеялась над шутками моей бедной девочки. Она была очень остроумна и оживлённа, когда ей того хотелось, и через некоторое время они сделались добрыми подругами, и юная незнакомка опустила маску, явив на редкость прекрасное лицо. Я никогда прежде его не видел, как и моя дорогая девочка. Но хотя оно и было нам ново, черты его были столь пленительны и вместе прелестны, что не поддаться этой властной притягательности было невозможно. Моя бедная девочка и поддалась. Никогда не видел я, чтобы кто-нибудь был так очарован другим с первого взгляда, — разве что сама незнакомка, которая, казалось, всей душою отдала ей своё сердце.

— Тем временем, пользуясь вольностью маскарада, я задал старшей даме немало вопросов.

— «Вы окончательно поставили меня в тупик, — сказал я, смеясь. — Разве этого мало?

Не согласитесь ли вы теперь встать со мною на равных и оказать мне любезность, сняв свою маску?»

— «Может ли быть просьба неразумнее? — отвечала она. — Просить даму уступить своё преимущество! К тому же откуда вы знаете, что узнали бы меня? Годы приносят перемены».

— «Как вы сами видите», — сказал я с поклоном и, надо думать, с довольно печальным смешком.

— «Как говорят нам философы, — сказала она, — а почём вы знаете, что вид моего лица вам помог бы?»

— «Я положился бы на удачу, — ответил я. — Тщетно вы стараетесь выдать себя за старуху; вас выдаёт ваша фигура».

— «И всё же годы миновали с тех пор, как я вас видела, — вернее, с тех пор, как вы видели меня, ибо об этом-то я и говорю. Милларка, вон там, моя дочь; стало быть, я не могу быть молодой даже во мнении людей, которых время научило снисходительности, и мне, пожалуй, не хотелось бы, чтобы меня сравнивали с той, какою вы меня помните.

Вам снимать нечего. Вам нечего предложить мне взамен».

— «Моя мольба взывает к вашему состраданию — снимите её».

— «А моя — к вашему, чтобы она осталась там, где есть», — отвечала она.

— «Что ж, тогда скажите мне хотя бы, француженка вы или немка; вы столь безупречно говорите на обоих языках».

— «Не думаю, что скажу вам это, генерал; вы замышляете внезапный удар и обдумываете, куда именно направить атаку».

— «Во всяком случае, вы не станете отрицать вот чего, — сказал я, — что, будучи удостоен вашего дозволения беседовать, я должен знать, как к вам обращаться. Могу ли я говорить „мадам графиня“?»

— Она рассмеялась и, без сомнения, снова уклонилась бы от ответа — если только в разговоре, всякое обстоятельство которого, как я теперь убеждён, было подстроено заранее с глубочайшим коварством, вообще позволительно допускать что-либо, зависящее от случая.

— «Что до этого…» — начала она; но не успела она разомкнуть уста, как её прервал господин в чёрном, на редкость изящный и представительный, с тем лишь изъяном, что лицо его было мертвенно-бледным — таким бледным я не видывал ни у кого, кроме покойников. Он был без маскарадного наряда — в простом вечернем платье джентльмена; и он произнёс без улыбки, но с придворным и необычайно низким поклоном:

— «Позволит ли мадам графиня сказать ей несколько слов, которые могут её заинтересовать?»

— Дама быстро обернулась к нему и прижала палец к губам в знак молчания; затем сказала мне: «Сохраните моё место, генерал; я вернусь, как только скажу несколько слов».

— И с этим наказом, произнесённым шутливо, она отошла немного в сторону вместе с господином в чёрном и несколько минут говорила с ним, по-видимому весьма серьёзно. Затем они медленно удалились вдвоём в толпу, и я на несколько минут потерял их из виду.

— Этот промежуток я провёл, ломая голову над догадками о том, кто же эта дама, что, казалось, вспоминала меня столь тепло, и уже подумывал обернуться и вмешаться в беседу между моей милой воспитанницей и дочерью графини, чтобы попытаться — не окажется ли у меня к её возвращению припасён сюрприз: не буду ли я знать наизусть её имя, титул, замок и владения. Но в эту минуту она вернулась в сопровождении бледного человека в чёрном, который сказал:

— «Я вернусь и извещу мадам графиню, когда её карета будет у подъезда».

— И он удалился с поклоном.