Глава 72 из 117

Глава 72. Госпожа де Сен-Меран

В доме господина де Вильфора и в самом деле только что разыгралась мрачная сцена. После того как дамы уехали на бал, куда все уговоры госпожи де Вильфор так и не сумели заставить его отправиться вместе с ними, королевский прокурор, по своему обыкновению, заперся в кабинете с грудой бумаг, которая всякого другого привела бы в трепет, но обыкновенно едва утоляла его непомерную жажду труда.

На этот раз, впрочем, бумаги были лишь предлогом. Вильфор уединился не для того, чтобы работать, а чтобы поразмыслить; заперев дверь и приказав не беспокоить его иначе как по делу первостепенной важности, он опустился в кресло и принялся перебирать в памяти события, воспоминание о которых вот уже неделю наполняло его душу столькими мрачными думами и горькими мыслями.

Затем, вместо того чтобы погрузиться в лежавшую перед ним груду документов, он выдвинул ящик стола, нажал пружину и достал связку заветных заметок, среди которых он тщательно расположил, обозначив одному лишь ему понятными знаками, имена всех тех, кто — будь то на политическом поприще, в денежных делах, в суде или в его таинственных любовных приключениях — сделался его врагом.

Число их было устрашающим теперь, когда его охватил страх, и все же эти имена, как ни были они могущественны, не раз вызывали у него улыбку — то самое чувство удовлетворения, какое испытывает путник, взойдя на вершину горы и оглядывая у своих ног отвесные утесы, едва проходимые тропы и зияющие пропасти, сквозь которые он с такой опасностью поднимался. Пробежав в памяти все эти имена, снова прочитав и обдумав их, делая попутно пометки на своих списках, он покачал головой.

— Нет, — прошептал он, — ни один из моих врагов не стал бы столь терпеливо и упорно выжидать так долго, чтобы явиться теперь и сокрушить меня этой тайной. Порою, как говорит Гамлет:

«Убийство, хоть уста его немы,

Заговорит на языке чудесном;»

но, подобно блуждающему огню, оно вспыхивает лишь затем, чтобы сбить с пути. Историю эту корсиканец рассказал какому-то священнику, а тот, в свой черед, передал ее дальше. Господин де Монте Кристо мог слышать ее и, чтобы разузнать подробнее…

— Но зачем ему разузнавать об этом? — спросил себя Вильфор, поразмыслив мгновение. — Какой интерес может представлять для этого господина де Монте Кристо, или господина Дзаккона, — сына мальтийского судовладельца, открывшего рудник в Фессалии, впервые приехавшего в Париж, — какой, спрашиваю я, интерес может представлять для него раскрытие темного, таинственного и никчемного события вроде этого? Впрочем, среди всех несвязных сведений, что сообщили мне аббат Бузони и лорд Уилмор, тот друг и тот враг, одно, по моему разумению, кажется несомненным и ясным — что ни в какое время, ни при каких обстоятельствах, ни в каком случае между ним и мною не могло быть никакого соприкосновения.

Но Вильфор произносил слова, которым сам не верил. Не столько разоблачения он страшился, ибо на него он мог возразить или отрицать его; мало заботила его та надпись «мене, мене, текел, упарсин», внезапно возникшая огненными буквами на стене, — по-настоящему тревожило его иное: узнать, чья рука ее начертала. Пока он силился унять свои страхи и, вместо того чтобы мечтать о политическом будущем, столь часто занимавшем его честолюбивые грезы, рисовал себе будущее, ограниченное радостями домашнего очага, страшась разбудить так долго дремавшего врага, — во дворе раздался стук колес, затем он услышал на лестнице шаги какого-то старого человека и вслед за ними плач и причитания, какими слуги неизменно разражаются, желая показать, что разделяют горе своего господина.

Он отодвинул задвижку двери, и почти тотчас без доклада вошла старая дама, держа шаль на руке и шляпку в руке. Седые волосы были откинуты с ее желтого лба, а глаза, уже запавшие в морщинах старости, теперь почти скрылись под опухшими от слез веками.

— Ах, сударь, — проговорила она, — ах, сударь, какое несчастье! Я умру от него; да, да, я непременно от него умру!

И, опустившись на ближайший к двери стул, она разразилась судорожными рыданиями. Слуги, столпившись в дверях и не смея подойти ближе, глядели на старого слугу Нуартье, который, услышав шум из комнаты своего господина, тоже прибежал сюда и держался позади остальных. Вильфор поднялся и бросился навстречу своей теще, ибо это была она.

— Боже мой, что случилось? — воскликнул он. — Что вас так взволновало? Разве господин де Сен-Меран не с вами?

— Господин де Сен-Меран умер, — ответила старая маркиза без всякого вступления и без всякого выражения; казалось, она была словно оглушена. Вильфор отшатнулся и, стиснув руки, воскликнул:

— Умер! Так внезапно?

— Неделю тому назад, — продолжала госпожа де Сен-Меран, — мы после обеда вместе выехали в карете. Господин де Сен-Меран уже несколько дней недомогал; и все же мысль о том, что он снова увидит нашу милую Валентину, придала ему бодрости, и, несмотря на болезнь, он пожелал ехать. В шести лье от Марселя, приняв несколько лепешек, какие он привык рассасывать, он погрузился в столь глубокий сон, что тот показался мне неестественным; и все же я не решалась его будить, хотя мне и почудилось, что лицо его побагровело, а жилы на висках бьются сильнее обыкновенного. Однако, когда стемнело и я уже ничего не могла разглядеть, я задремала; вскоре меня разбудил пронзительный крик, точно у человека, которого мучит кошмар, и он вдруг резко откинул голову назад. Я позвала камердинера, я остановила форейтора, я заговорила с господином де Сен-Мераном, я поднесла ему нюхательную соль; но все было кончено, и в Экс я прибыла рядом с трупом.

Вильфор стоял с полуоткрытым ртом, совершенно потрясенный.

— Вы, разумеется, послали за врачом?

— Тотчас же; но, как я вам сказала, было уже поздно.

— Да; но зато он мог сказать, от какого недуга скончался бедный маркиз.

— О да, сударь, он мне сказал; по всей видимости, это был апоплексический удар.

— И что же вы тогда сделали?

— Господин де Сен-Меран всегда изъявлял желание, чтобы, если смерть настигнет его вдали от Парижа, тело его было перевезено в фамильный склеп. Я велела положить его в свинцовый гроб и опередила его лишь на несколько дней.

— О, бедная моя матушка! — сказал Вильфор. — Нести подобные тяготы в ваши годы, после такого удара!

— Господь поддержал меня во всем; да и мой дорогой маркиз, конечно, сделал бы для меня все то же, что я сделала для него. Правда, с тех пор как я его покинула, я словно лишилась рассудка. Я не могу плакать; говорят, в мои годы уже нет слез, — а все же мне думается, что, когда человек в горе, у него должна быть возможность выплакаться. Где Валентина, сударь? Ради нее я здесь; я хочу видеть Валентину.

Вильфор счел, что было бы ужасно ответить, будто Валентина на балу; поэтому он лишь сказал, что она уехала вместе с мачехой и что за ней пошлют.

— Сейчас же, сударь, сейчас же, умоляю вас! — сказала старая дама. Вильфор взял руку госпожи де Сен-Меран под свою и повел ее в свои покои.

— Отдохните, матушка, — сказал он.

При этом слове маркиза подняла голову и, увидев человека, столь живо напомнившего ей о ее горько оплакиваемой дочери, которая для нее еще жила в Валентине, была растрогана словом «матушка» и, разразившись слезами, упала на колени перед креслом, в которое уткнула свою почтенную голову. Вильфор оставил ее на попечение женщин, а старый Барруа, полуиспуганный, побежал к своему господину; ибо ничто так не страшит стариков, как когда смерть на миг ослабляет свою бдительность над ними, чтобы поразить кого-нибудь другого. Затем, пока госпожа де Сен-Меран оставалась на коленях, горячо молясь, Вильфор послал за фиакром и сам отправился за женою и дочерью к госпоже де Морсер. Когда он появился в дверях бального зала, он был так бледен, что Валентина подбежала к нему со словами:

— Ах, отец, случилось какое-то несчастье!

— Ваша бабушка только что приехала, Валентина, — сказал господин де Вильфор.

— А дедушка? — спросила девушка, трепеща от страха. Господин де Вильфор ответил лишь тем, что предложил дочери руку. И как раз вовремя, ибо голова у Валентины закружилась и она пошатнулась; госпожа де Вильфор тотчас поспешила ей на помощь и помогла мужу довести ее до кареты, приговаривая:

— Какое необычайное событие! Кто бы мог подумать? Да, да, это и в самом деле странно!

И несчастное семейство удалилось, оставив над концом вечера облако печали. У подножия лестницы Валентину поджидал Барруа.

— Господин Нуартье желает видеть вас нынче вечером, — сказал он вполголоса.

— Скажите ему, что я приду, когда простилюсь с милой бабушкой, — ответила она, с истинной чуткостью понимая, что человек, которому она сейчас всего нужнее, — это госпожа де Сен-Меран.

Валентина застала бабушку в постели; безмолвные ласки, надрывающие сердце рыдания, прерывистые вздохи, жгучие слезы — вот все, чем полнилось это печальное свидание, меж тем как госпожа де Вильфор, опираясь на руку мужа, соблюдала все внешние приличия почтительности, по крайней мере в отношении бедной вдовы. Вскоре она шепнула мужу:

— Полагаю, мне лучше удалиться, с вашего позволения, ибо мой вид, кажется, все еще удручает вашу тещу.

Госпожа де Сен-Меран услышала ее.

— Да, да, — тихо сказала она Валентине, — пусть уходит; но ты останься.

Госпожа де Вильфор вышла, и Валентина осталась одна у постели, ибо прокурор, сраженный изумлением перед этой нежданной смертью, последовал за женою. Тем временем Барруа впервые вернулся к старому Нуартье, который, услышав шум в доме, как мы уже сказали, послал своего старого слугу узнать причину; при его возвращении быстрый, умный взгляд старика вопрошал вестника.

— Увы, сударь, — воскликнул Барруа, — случилось великое несчастье. Приехала госпожа де Сен-Меран, а супруг ее скончался!

Господина де Сен-Мерана и Нуартье никогда не связывала тесная дружба; и все же смерть одного старика всегда немало трогает другого. Нуартье уронил голову на грудь, видимо, подавленный и погруженный в раздумье; затем он закрыл один глаз в знак вопроса.

— Мадемуазель Валентина? — спросил Барруа.

Нуартье кивнул головою.

— Она на балу, как вам известно, ведь она приходила проститься с вами в бальном наряде.

Нуартье снова закрыл левый глаз.

— Вы желаете ее видеть?

Нуартье снова сделал утвердительный знак.

— Что ж, за нею, без сомнения, уже поехали к госпоже де Морсер; я дождусь ее возвращения и попрошу подняться сюда. Этого ли вы желаете?

— Да, — ответил больной.

Итак, Барруа, как мы видели, подстерег Валентину и передал ей желание деда. И вот Валентина, покинув госпожу де Сен-Меран, которая среди своего горя в конце концов поддалась усталости и впала в лихорадочный сон, поднялась к Нуартье. Возле ее руки поставили маленький столик, на котором стояли бутылка оранжада, ее обычного питья, и стакан. Затем, как мы уже сказали, девушка отошла от постели, чтобы навестить господина Нуартье.

Валентина поцеловала старика, который взглянул на нее с такой нежностью, что глаза ее вновь наполнились слезами, источник которых он считал уже иссякшим. Старик все не сводил с нее того же взгляда.

— Да, да, — сказала Валентина, — вы хотите сказать, что у меня еще остался добрый дедушка, не правда ли? — Старик дал понять, что именно это он и хотел сказать. — Ах да, к счастью, остался, — ответила Валентина. — Без этого что сталось бы со мною?

Был час ночи. Барруа, которому и самому хотелось лечь, заметил, что после столь печальных событий всем нужен покой. Нуартье не стал говорить, что единственный покой, в котором он нуждается, — это видеть свое дитя, но пожелал ей доброй ночи, ибо горе и усталость придали ей совсем больной вид.

На следующее утро она застала бабушку в постели; жар не спал, напротив, глаза ее блестели, и она, казалось, страдала от сильного нервного возбуждения.

— Ах, милая бабушка, вам хуже? — воскликнула Валентина, заметив все эти признаки волнения.

— Нет, дитя мое, нет, — сказала госпожа де Сен-Меран, — но я с нетерпением ждала твоего прихода, чтобы послать за твоим отцом.

— За отцом? — спросила Валентина с тревогою.

— Да, я хочу с ним поговорить.

Валентина не посмела противиться желанию бабушки, причины которого она не знала, и мгновение спустя вошел Вильфор.

— Сударь, — сказала госпожа де Сен-Меран без всяких околичностей и словно опасаясь, что ей нельзя терять времени, — вы писали мне о замужестве этого ребенка?

— Да, сударыня, — ответил Вильфор, — оно не только задумано, но и решено.

— Вашего будущего зятя зовут господин Франц д'Эпине?

— Да, сударыня.

— Не сын ли он генерала д'Эпине, который был на нашей стороне и которого убили за несколько дней до того, как узурпатор вернулся с острова Эльбы?

— Он самый.

— Не претит ли ему мысль жениться на внучке якобинца?

— Наши междоусобные раздоры, к счастью, ныне угасли, матушка, — сказал Вильфор. — Господин д'Эпине был совсем ребенком, когда умер его отец, он очень мало знает господина Нуартье и встретится с ним если не с удовольствием, то по меньшей мере равнодушно.

— Подходящая ли это партия?

— Во всех отношениях.

— А молодой человек?

— Пользуется всеобщим уважением.

— Вы его одобряете?

— Это один из самых благовоспитанных молодых людей, каких я знаю.

В продолжение всего этого разговора Валентина хранила молчание.

— Что ж, сударь, — сказала госпожа де Сен-Меран после нескольких минут раздумья, — надо ускорить свадьбу, ибо мне осталось жить недолго.

— Вы, сударыня? — Вы, милая матушка? — воскликнули в один голос господин де Вильфор и Валентина.

— Я знаю, что говорю, — продолжала маркиза. — Надо поторопиться, чтобы у нее, лишенной матери, была хотя бы бабушка, которая благословит ее брак. Я — все, что осталось у нее от моей бедной Рене, о которой вы так скоро позабыли, сударь.

— Ах, сударыня, — сказал Вильфор, — вы забываете, что я был вынужден дать моему ребенку мать.

— Мачеха никогда не заменит матери, сударь. Но не в том дело — речь идет о Валентине, оставим мертвых в покое.

Все это было сказано с такой чрезвычайной поспешностью, что в этом разговоре чудилось нечто похожее на начало бреда.

— Все будет так, как вы желаете, сударыня, — сказал Вильфор, — тем более что ваши желания совпадают с моими, и как только господин д'Эпине прибудет в Париж...

— Милая бабушка, — прервала его Валентина, — подумайте о приличиях — недавняя смерть. Неужели вы хотите, чтобы я выходила замуж при столь печальных обстоятельствах?

— Дитя мое, — резко воскликнула старуха, — избавь меня от условных возражений, что удерживают слабые души от заботы о будущем. Я тоже венчалась у смертного одра моей матери и, право же, не стала от этого менее счастлива.

— Опять эта мысль о смерти, сударыня, — сказал Вильфор.

— Опять? Всегда! Говорю вам, что я умираю, слышите? Так вот, прежде чем умереть, я хочу видеть моего зятя. Хочу сказать ему, чтобы он сделал мое дитя счастливым; хочу прочесть в его глазах, намерен ли он повиноваться мне; словом, я его узнаю — узнаю! — продолжала старуха с ужасающим выражением. — И если он не исполнит своего долга, я встану из глубины могилы и разыщу его!

— Сударыня, — сказал Вильфор, — вы должны отбросить эти исступленные мысли, которые почти граничат с безумием. Мертвые, погребенные в могилах, больше не встают.

— А я говорю вам, сударь, что вы ошибаетесь. Этой ночью мне снился страшный сон. Мне казалось, что душа моя уже парит над моим телом, глаза, которые я силилась открыть, смыкались против моей воли, и — что покажется вам, сударь, особенно невероятным, — я видела с закрытыми глазами, как вон в том углу, где есть дверь в туалетную комнату госпожи де Вильфор, на том самом месте, где вы теперь стоите, — я видела, говорю вам, как безмолвно вошла белая фигура.

Валентина вскрикнула.

— Это лихорадка потревожила вас, сударыня, — сказал Вильфор.

— Сомневайтесь, если угодно, но я уверена в том, что говорю. Я видела белую фигуру, и, словно для того, чтобы я не могла усомниться в свидетельстве хотя бы одного из моих чувств, я слышала, как передвинули мой стакан — тот самый, что и теперь стоит на столе.

— О, милая матушка, это был сон.

— Так мало это был сон, что я протянула руку к колокольчику; но едва я это сделала, как тень исчезла; тут вошла моя горничная со свечой.

— Но она никого не видела?

— Призраки видимы лишь тем, кому суждено их видеть. Это была душа моего мужа! Что ж, если душа моего мужа может явиться ко мне, отчего же моей душе не явиться, чтобы оберегать мою внучку? Ведь узы тут, мне кажется, еще более близкие.

— О, сударыня, — сказал Вильфор, невольно глубоко тронутый, — не поддавайтесь этим мрачным мыслям; вы еще долго проживете с нами, счастливая, любимая и почитаемая, и мы заставим вас забыть...

— Никогда, никогда, никогда, — сказала маркиза. — Когда возвращается господин д'Эпине?

— Мы ждем его с минуты на минуту.

— Хорошо. Как только он приедет, известите меня. Нам надо спешить. И потом я хочу еще видеть нотариуса, чтобы удостовериться, что все наше состояние переходит к Валентине.

— Ах, бабушка, — прошептала Валентина, прижимаясь губами к пылающему лбу, — вы хотите убить меня? Боже, как вы горите; надо послать не за нотариусом, а за доктором!

— За доктором? — сказала она, пожимая плечами. — Я не больна; я хочу пить — вот и все.

— Что вам угодно выпить, милая бабушка?

— То же, что всегда, дитя мое, стакан вон там, на столе, — подай мне его, Валентина.

Валентина налила оранжада в стакан и подала его бабушке с некоторым страхом, ибо это был тот самый стакан, которого, как ей чудилось, коснулся призрак.

Маркиза осушила стакан одним глотком, затем повернулась на подушке, повторяя:

— Нотариуса, нотариуса!

Господин де Вильфор вышел из комнаты, и Валентина села у изголовья бабушки. Казалось, бедное дитя само нуждалось в том докторе, которого она советовала призвать своей престарелой родственнице. Яркое пятно горело на каждой ее щеке, дыхание было коротким и затрудненным, а пульс бился в лихорадочном возбуждении. Она думала об отчаянии Максимилиана, когда он узнает, что госпожа де Сен-Меран, вместо того чтобы быть союзницей, невольно оказывается его врагом.

Не раз она думала открыть все бабушке и не колебалась бы ни мгновения, если бы Максимилиана Морреля звали Альбер де Морсер или Рауль де Шато-Рено; но Моррель был из простого сословия, а Валентина знала, как надменная маркиза де Сен-Меран презирала всех, кто не был знатного рода. И всякий раз, когда она готова была открыть свою тайну, ее удерживало горькое убеждение, что это было бы бесполезно; ведь стоило бы отцу и матери о ней узнать — и все было бы потеряно.

Так прошло два часа; госпожа де Сен-Меран забылась лихорадочным сном, и тут прибыл нотариус. Хотя о его приходе доложили совсем тихо, госпожа де Сен-Меран приподнялась с подушки.

— Нотариус! — воскликнула она. — Пусть войдет.

Нотариус, стоявший у двери, тотчас вошел.

— Ступай, Валентина, — сказала госпожа де Сен-Меран, — и оставь меня с этим господином.

— Но, бабушка...

— Оставь меня — ступай!

Девушка поцеловала бабушку и вышла, прижимая платок к глазам; у двери она встретила камердинера, который сказал ей, что доктор ждет в столовой. Валентина тотчас сбежала вниз. Доктор был другом семьи и вместе с тем одним из умнейших людей своего времени; он очень любил Валентину, при рождении которой присутствовал. У него была дочь примерно ее лет, но жизнь этой дочери была для него постоянным источником тревоги и страха, ибо мать девочки страдала чахоткой.

— О, — сказала Валентина, — мы ждали вас с таким нетерпением, дорогой господин д'Авриньи. Но прежде всего скажите, как поживают Мадлен и Антуанетта?

Мадлен была дочерью господина д'Авриньи, а Антуанетта — его племянницей. Господин д'Авриньи печально улыбнулся.

— Антуанетта совсем здорова, — сказал он, — а Мадлен более или менее. Но вы посылали за мной, милое дитя. Ведь не ваш отец и не госпожа де Вильфор больны. Что до вас, то, хотя мы, врачи, и не можем избавить наших пациентов от нервов, мне думается, я нужен вам лишь затем, чтобы посоветовать не давать вашему воображению слишком большой воли.

Валентина покраснела. Господин д'Авриньи довел искусство прозрения почти до чудесного, ибо был из тех врачей, что всегда воздействуют на тело через душу.

— Нет, — отвечала она, — это из-за моей бедной бабушки. Вы ведь знаете о несчастье, которое нас постигло?

— Я ничего не знаю, — сказал господин д'Авриньи.

— Увы, — сказала Валентина, сдерживая слезы, — мой дедушка умер.

— Господин де Сен-Меран?

— Да.

— Внезапно?

— От апоплексического удара.

— От апоплексического удара? — повторил доктор.

— Да, и моя бедная бабушка вообразила, будто ее муж, которого она никогда не покидала, зовет ее к себе и что она должна пойти и соединиться с ним. О, господин д'Авриньи, умоляю вас, сделайте для нее что-нибудь!

— Где она?

— В своей комнате, с нотариусом.

— А господин Нуартье?

— Все такой же, ум совершенно ясен, но та же неспособность двигаться и говорить.

— И та же любовь к вам — не правда ли, милое дитя?

— Да, — сказала Валентина, — он очень меня любил.

— Кто же вас не любит?

Валентина печально улыбнулась.

— Каковы признаки болезни у вашей бабушки?

— Крайнее нервное возбуждение и странно тревожный сон; сегодня утром ей во сне почудилось, будто ее душа парит над телом, за которым она в то же время наблюдала. Должно быть, это был бред; ей также чудится, будто в ее комнату вошел призрак, и она даже слышала шум, произведенный им, когда он коснулся ее стакана.

— Это удивительно, — сказал доктор. — Я не знал, что госпожа де Сен-Меран подвержена подобным видениям.

— Я впервые вижу ее в таком состоянии, — сказала Валентина. — Сегодня утром она так меня напугала, что я сочла ее помешанной; и даже мой отец, который, как вы знаете, человек твердого ума, казался глубоко потрясенным.

— Пойдем взглянем, — сказал доктор. — То, что вы мне рассказываете, кажется весьма странным.

Тут спустился нотариус, и Валентине сообщили, что бабушка осталась одна.

— Поднимитесь наверх, — сказала она доктору.

— А вы?

— О, я не смею — она запретила мне посылать за вами; и, как вы сами говорите, я взволнована, у меня жар и мне не по себе. Я пройдусь по саду, чтобы прийти в себя.

Доктор пожал руку Валентине, и, пока он навещал ее бабушку, она спустилась по ступеням. Нет нужды говорить, какая часть сада была ее любимым местом для прогулок. Побыв недолго на цветнике вокруг дома и сорвав розу, чтобы приколоть ее к поясу или к волосам, она свернула в темную аллею, что вела к скамейке; от скамейки она направилась к калитке. Как обычно, Валентина немного побродила среди цветов, но не рвала их. Траур в ее сердце запрещал ей это простое украшение, хотя она еще не успела облечься в наружные знаки скорби.

Затем она повернула к аллее. Идя по ней, она вдруг подумала, что слышит голос, зовущий ее по имени. Она остановилась в изумлении, потом голос донесся до нее отчетливее, и она узнала голос Максимилиана.