Глава 73 из 117

Глава 73. Обещание

Это и в самом деле был Максимилиан Моррель, для которого со вчерашнего дня началось поистине мучительное существование. С чутьём, свойственным влюблённым, он ещё после возвращения госпожи де Сен-Меран и смерти маркиза предугадал, что в доме господина де Вильфора произойдёт нечто, связанное с его привязанностью к Валентине. Предчувствия его сбылись, как мы вскоре увидим, и тревожные догадки, бледного и трепещущего, привели его к калитке под каштанами.

Валентина не знала причины этой печали и тревоги, а так как это был не тот час, в который он обыкновенно её навещал, она пришла сюда просто случайно или, быть может, по наитию сердца. Моррель окликнул её, и она подбежала к калитке.

— Вы здесь, в такой час? — сказала она.

— Да, бедное дитя моё, — ответил Моррель, — я пришёл принести и услышать дурные вести.

— Поистине, это дом скорби, — сказала Валентина. — Говорите, Максимилиан, хотя чаша горя, кажется, и без того уже полна.

— Дорогая Валентина, — сказал Моррель, силясь скрыть собственное волнение, — выслушайте меня, умоляю вас; то, что я хочу сказать, слишком серьёзно. Когда состоится ваша свадьба?

— Я скажу вам всё, — ответила Валентина. — От вас мне нечего таить. Сегодня утром об этом зашла речь, и моя дорогая бабушка, на которую я уповала как на единственную опору, не только объявила себя сторонницей этого брака, но и так его торопит, что ждут лишь приезда господина д'Эпине, и на другой день будет подписан контракт.

Тяжёлый вздох вырвался у молодого человека, и он долго и скорбно глядел на ту, кого любил.

— Увы, — сказал он, — как страшно слышать свой приговор из ваших собственных уст. Приговор произнесён, и через несколько часов он будет приведён в исполнение; так тому и быть, и я не стану ему противиться. Но раз вы говорите, что остаётся лишь дождаться приезда господина д'Эпине, чтобы подписать контракт, и на другой день вы станете его женой, значит, завтра вы уже будете помолвлены с господином д'Эпине, ибо он приехал в Париж сегодня утром. — Валентина вскрикнула.

— Час назад я был у Монте Кристо, — продолжал Моррель. — Мы беседовали: он — о горе, постигшем вашу семью, я — о вашей печали, как вдруг во двор въехала карета. Никогда прежде я не верил предчувствиям, но теперь не могу не поверить им, Валентина. При стуке этой кареты я вздрогнул; вскоре я услышал шаги на лестнице, которые ужаснули меня так же, как поступь командора ужаснула Дон Жуана. Наконец дверь отворилась; первым вошёл Альбер де Морсер, и я уже начал надеяться, что страхи мои напрасны, как вслед за ним выступил другой молодой человек, и граф воскликнул: «А вот и барон Франц д'Эпине!» Я собрал все свои силы, всё своё мужество. Быть может, я побледнел и задрожал, но, уж верно, улыбнулся; и через пять минут я ушёл, не расслышав ни единого слова из того, что там было сказано.

— Бедный Максимилиан! — прошептала Валентина.

— Валентина, настала минута, когда вы должны мне ответить. И помните, что от вашего ответа зависит моя жизнь. Что вы намерены делать? — Валентина опустила голову; она была подавлена.

— Послушайте, — сказал Моррель, — вы не впервые задумываетесь о нашем нынешнем положении, а оно серьёзно и не терпит отлагательств; думаю, теперь не время предаваться бесполезной скорби; оставим это тем, кто любит страдать на досуге и втайне лелеять своё горе. Есть на свете такие люди, и Господь, без сомнения, вознаградит их на небесах за их смирение на земле; но те, кто намерен бороться, не должны терять ни единого драгоценного мгновения, а обязаны тотчас же вернуть удар, нанесённый судьбою. Намерены ли вы бороться с нашей злой участью? Скажите мне, Валентина, ибо я затем и пришёл, чтобы узнать это.

Валентина вздрогнула и с изумлением взглянула на него. Мысль о том, чтобы восстать против отца, бабушки, против всей семьи, никогда не приходила ей в голову.

— Что вы говорите, Максимилиан? — спросила Валентина. — Что вы разумеете под борьбой? О, это было бы святотатством. Как? Мне противиться воле отца, предсмертному желанию умирающей бабушки? Немыслимо!

Моррель вздрогнул.

— Вы слишком благородны, чтобы не понять меня, и понимаете меня так хорошо, что уже уступаете, дорогой Максимилиан. Нет, нет; мне понадобятся все мои силы, чтобы бороться с самой собою и втайне нести своё горе, как вы говорите. Но причинить боль отцу, омрачить последние минуты бабушки — никогда!

— Вы правы, — спокойно сказал Моррель.

— Каким тоном вы это произносите! — воскликнула Валентина.

— Я говорю как человек, восхищающийся вами, мадемуазель.

— Мадемуазель! — воскликнула Валентина. — Мадемуазель! О, себялюбец! Он видит меня в отчаянии и притворяется, будто не понимает меня!

— Вы ошибаетесь — я понимаю вас как нельзя лучше. Вы не станете перечить господину де Вильфору, не станете огорчать маркизу и завтра подпишете контракт, который свяжет вас с вашим мужем.

— Но, боже мой! Скажите же, как мне поступить иначе?

— Не спрашивайте меня, мадемуазель; я буду дурным судьёй в подобном деле; себялюбие ослепит меня, — ответил Моррель, чей глухой голос и стиснутые кулаки выдавали растущее отчаяние.

— Что же вы предложили бы, Максимилиан, если бы нашли меня согласной?

— Не мне это говорить.

— Вы неправы; вы должны посоветовать мне, как быть.

— И вы всерьёз просите у меня совета, Валентина?

— Разумеется, дорогой Максимилиан, ибо, если он будет хорош, я ему последую; вы знаете мою преданность вам.

— Валентина, — сказал Моррель, отодвигая расшатанную доску, — дайте мне вашу руку в знак того, что вы прощаете мне мой гнев; рассудок мой помутился, и за последний час самые безумные мысли пронеслись в моей голове. О, если вы отвергнете мой совет…

— Что же вы советуете? — сказала Валентина, поднимая глаза к небу и вздыхая.

— Я свободен, — ответил Максимилиан, — и достаточно богат, чтобы содержать вас. Клянусь, что сделаю вас своей законной женой, прежде чем губы мои коснутся хотя бы вашего чела.

— Вы приводите меня в трепет! — сказала девушка.

— Идёмте со мной, — сказал Моррель, — я отвезу вас к моей сестре, которая достойна стать и вашей сестрою. Мы уедем в Алжир, в Англию, в Америку, а если хотите — укроемся в деревне и вернёмся в Париж лишь тогда, когда наши друзья примирят с нами вашу семью.

Валентина покачала головой.

— Я так и знала, Максимилиан, — сказала она, — это совет безумца, и я была бы ещё безумнее вас, если бы тотчас же не остановила вас словом: «Немыслимо, Моррель, немыслимо!»

— Так вы покоритесь тому, что судьба вам предначертала, даже не попытавшись бороться? — с горечью сказал Моррель.

— Да, хотя бы мне это стоило жизни!

— Что ж, Валентина, — снова заговорил Максимилиан, — я могу лишь повторить, что вы правы. Поистине, это я безумец, и вы доказываете мне, что страсть ослепляет даже самых благонамеренных. Я ценю ваше спокойное благоразумие. Итак, решено: завтра вы будете бесповоротно обещаны господину Францу д'Эпине, и не только этой театральной формальностью, придуманной, чтобы усилить эффект комедии, именуемой подписанием контракта, но и по своей собственной воле?

— Опять вы ввергаете меня в отчаяние, Максимилиан, — сказала Валентина, — опять вы вонзаете кинжал в рану! Скажите, что сделали бы вы, если бы ваша сестра выслушала подобное предложение?

— Мадемуазель, — с горькой усмешкой ответил Моррель, — я себялюбец — вы сами это сказали, — и как себялюбец я думаю не о том, как поступили бы другие на моём месте, а о том, как намерен поступить я сам. Я думаю лишь о том, что знаю вас не целый год. С того дня, как я впервые вас увидел, все мои надежды на счастье покоились на том, чтобы завоевать вашу любовь. Однажды вы признались, что любите меня, и с того дня надежда на будущее счастье покоилась на том, чтобы обрести вас, ибо обрести вас значило для меня обрести жизнь. Теперь я больше ни о чём не думаю; я говорю лишь, что судьба отвернулась от меня — я мнил, что обрету небо, а ныне утратил его. Ведь игроку случается сплошь и рядом проиграть не только то, чем он владеет, но и то, чего у него нет.

Моррель произнёс эти слова с совершенным спокойствием; Валентина мгновение глядела на него своими большими испытующими глазами, стараясь, чтобы Моррель не заметил горя, боровшегося в её сердце.

— Но, словом, что же вы намерены делать? — спросила она.

— Я намерен иметь честь откланяться вам, мадемуазель, торжественно заверив вас, что желаю вам жизни столь безмятежной, столь счастливой и столь заполненной, чтобы в ней не осталось места даже для памяти обо мне.

— О! — прошептала Валентина.

— Прощайте, Валентина, прощайте! — сказал Моррель, кланяясь.

— Куда вы идёте? — воскликнула девушка, просунув руку в отверстие и ухватив Максимилиана за полу сюртука, ибо по собственному смятению чувств поняла, что спокойствие её возлюбленного не может быть искренним. — Куда вы идёте?

— Я ухожу, чтобы не приносить новых бед в вашу семью и чтобы подать пример, которому мог бы последовать всякий честный и преданный человек в моём положении.

— Прежде чем вы покинете меня, скажите, что вы намерены делать, Максимилиан. — Молодой человек скорбно улыбнулся.

— Говорите, говорите! — сказала Валентина. — Умоляю вас.

— Не переменилось ли ваше решение, Валентина?

— Оно не может перемениться, несчастный; вы знаете, что не должно! — воскликнула девушка.

— Тогда прощайте, Валентина!

Валентина затрясла калитку с силой, какой в ней и заподозрить было нельзя, когда Моррель уже уходил, и, просунув обе руки в отверстие, сжала и заломила их.

— Я должна знать, что вы задумали! — сказала она. — Куда вы идёте?

— О, не бойтесь, — сказал Максимилиан, остановившись в нескольких шагах, — я не намерен возлагать на другого человека вину за жестокую участь, мне уготованную. Иной пригрозил бы отыскать господина Франца, вызвать его, драться с ним; но всё это было бы безумием. При чём тут господин Франц? Он увидел меня нынче утром впервые и уже забыл, что видел. Он и не подозревал о моём существовании, когда две ваши семьи уговорились соединить вас. Я не питаю никакой вражды к господину Францу и обещаю вам, что кара не падёт на него.

— На кого же тогда? На меня?

— На вас? Валентина! О, боже упаси! Женщина священна; женщина, которую любишь, — святыня.

— Значит, на вас самого, несчастный; на вас самого?

— Ведь я единственный виновный, не так ли? — сказал Максимилиан.

— Максимилиан! — сказала Валентина. — Максимилиан, вернитесь, умоляю вас!

Он приблизился со своей кроткой улыбкой, и, если бы не бледность, его можно было бы принять за прежнего, беззаботно счастливого человека.

— Послушайте, дорогая, обожаемая моя Валентина, — сказал он своим мелодичным и важным голосом, — те, кто, подобно нам, никогда не питал ни единой мысли, которой пришлось бы стыдиться перед светом, могут читать в сердцах друг у друга. Я никогда не был мечтателем и не строю из себя мрачного героя. Я не подражаю ни Манфреду, ни Антони; но без слов, без заверений, без клятв жизнь моя переплелась с вашей; вы покидаете меня — и правильно делаете; повторяю, вы правы; но, теряя вас, я теряю жизнь. В тот миг, когда вы меня оставите, Валентина, я останусь один на свете. Сестра моя счастливо замужем; её муж мне лишь зять, то есть человек, которого связывают со мною одни узы светской жизни; никому больше не нужна моя бесполезная жизнь. Вот что я сделаю; я буду ждать до самой той минуты, когда вы станете замужней женщиной, ибо не хочу упустить и тени тех нежданных случайностей, что порой уготованы нам судьбою: ведь господин Франц может, в конце концов, умереть до той поры, гром небесный может поразить даже алтарь, когда вы к нему приблизитесь, — ничто не кажется невозможным тому, кто обречён на смерть, и чудеса представляются вполне разумными, когда речь идёт об избавлении от гибели. Итак, я буду ждать до последней минуты, и когда моя беда сделается несомненной, непоправимой, безнадёжной, я напишу доверительное письмо моему зятю, другое — префекту полиции, чтобы известить их о своём намерении, и где-нибудь на опушке леса, на краю пропасти, на берегу реки я положу конец своему существованию, — так же верно, как то, что я сын честнейшего человека, когда-либо жившего во Франции.

Валентину охватила судорожная дрожь; она выпустила калитку, руки её опустились, и две крупные слезы скатились по её щекам. Молодой человек стоял перед нею, скорбный и непреклонный.

— О, сжальтесь, — сказала она, — вы будете жить, ведь правда?

— Нет, клянусь честью, — сказал Максимилиан, — но вас это не должно тревожить. Вы исполнили свой долг, и совесть ваша будет спокойна.

Валентина упала на колени и прижала руки к готовому разорваться сердцу.

— Максимилиан, — сказала она, — Максимилиан, друг мой, брат мой на земле, истинный супруг мой на небесах, умоляю вас, поступите так же, как я, живите в страдании; быть может, однажды мы соединимся.

— Прощайте, Валентина, — повторил Моррель.

— Боже мой, — сказала Валентина, воздевая обе руки к небу с возвышенным выражением, — я сделала всё, что могла, чтобы остаться покорной дочерью; я просила, умоляла, заклинала; он не внял ни моим мольбам, ни моим просьбам, ни моим слезам. Кончено, — воскликнула она, отирая слёзы и вновь обретая твёрдость, — я решилась умереть не от угрызений совести, а от стыда. Живите, Максимилиан, и я буду вашей. Скажите, когда это будет? Говорите, приказывайте, я повинуюсь.

Моррель, уже отошедший на несколько шагов, снова вернулся и, бледный от радости, протянул обе руки к Валентине сквозь отверстие в калитке.

— Валентина, — сказал он, — дорогая Валентина, вы не должны так говорить — уж лучше дайте мне умереть. Зачем мне добывать вас силой, если любовь наша взаимна? Не из одного ли человеколюбия вы велите мне жить? Тогда я предпочту умереть.

— Поистине, — прошептала Валентина, — кому на этом свете есть до меня дело, если не ему? Кто утешал меня в моей печали, как не он? На кого возлагаю я свои надежды? На ком покоится моё истекающее кровью сердце? На нём, на нём, всегда на нём! Да, вы правы, Максимилиан, я пойду за вами. Я покину отчий дом, я откажусь от всего. О, неблагодарная я! — воскликнула Валентина, рыдая. — Я откажусь от всего, даже от моего дорогого старого дедушки, о котором едва не забыла.

— Нет, — сказал Максимилиан, — вы его не покинете. Господин Нуартье, как вы говорите, выказал ко мне расположение. Так вот, прежде чем вы уйдёте, расскажите ему всё; его согласие будет вашим оправданием перед лицом Господа. Как только мы поженимся, он переедет и станет жить с нами; вместо одного дитяти у него будет двое. Вы рассказывали мне, как вы говорите с ним и как он вам отвечает; я очень скоро выучу этот язык знаков, Валентина, и я торжественно вам обещаю, что вместо отчаяния нас ждёт счастье.

— О, видите, Максимилиан, видите, какую власть вы имеете надо мной, вы едва не заставляете меня поверить вам; и всё же то, что вы говорите, — безумие, ибо отец проклянёт меня, он непреклонен, он никогда меня не простит. Теперь выслушайте меня, Максимилиан: если хитростью, мольбами, случайностью — словом, если каким бы то ни было способом мне удастся отсрочить этот брак, вы согласны подождать?

— Да, я обещаю вам так же свято, как вы обещали мне, что этот ужасный брак не состоится и что, если вас поведут к судье или к священнику, вы откажетесь.

— Я обещаю вам всем, что есть для меня самого святого на свете, — моей матерью.

— Тогда мы будем ждать, — сказал Моррель.

— Да, мы будем ждать, — отвечала Валентина, оживившись при этих словах, — на свете так много такого, что может спасти несчастных, подобных нам.

— Я полагаюсь на вас, Валентина, — сказал Моррель, — всё, что вы сделаете, будет сделано хорошо; но только если они пренебрегут вашими мольбами, если ваш отец и госпожа де Сен-Меран будут настаивать, чтобы завтра пригласили господина д'Эпине для подписания брачного договора…

— Тогда за вами моё слово, Максимилиан.

— Вместо того чтобы подписать…

— Я приду к вам, и мы бежим; но с этой минуты и до тех пор не станем искушать провидение, не станем видеться. То, что нас до сих пор не открыли, — чудо, дар провидения. Если бы нас застали врасплох, если бы узнали, что мы так встречаемся, у нас не осталось бы больше никакого спасения.

— Вы правы, Валентина; но как же я узнаю?

— От нотариуса, господина Дешана.

— Я знаю его.

— А что до меня самой — я напишу вам, положитесь на меня. Я страшусь этого брака, Максимилиан, не меньше вашего.

— Благодарю вас, обожаемая моя Валентина, благодарю; этого довольно. Как только я узнаю час, я поспешу сюда; с моей помощью вы легко перелезете через эту ограду, у калитки нас будет ждать карета, в ней вы поедете со мной к моей сестре; там, живя в уединении или бывая в свете, как вам будет угодно, мы сможем воспользоваться нашими силами, чтобы противиться насилию, и не дадим заклать себя, как овец, что защищаются одними лишь вздохами.

— Да, — сказала Валентина, — теперь я признаю, что вы правы, Максимилиан; ну а теперь довольны ли вы своей нареченной? — печально спросила девушка.

— Обожаемая моя Валентина, никаких слов не хватит, чтобы выразить и половину моего блаженства.

Валентина приблизилась, вернее, поднесла губы так близко к ограде, что они почти коснулись губ Морреля, прижатых к другой стороне холодной и неумолимой преграды.

— Итак, прощайте, до новой встречи, — сказала Валентина, отрываясь от него. — Я получу от вас весть?

— Да.

— Благодарю, благодарю, любовь моя, прощайте!

Послышался звук поцелуя, и Валентина умчалась по аллее. Моррель прислушивался, ловя последний шорох её платья, задевавшего ветви, и последний звук её шагов по гравию, затем поднял глаза с невыразимой улыбкой благодарности к небу за то, что ему дано быть так любимым, и тоже удалился.

Молодой человек вернулся домой и прождал весь вечер и весь следующий день, не получив никакой вести. Лишь на другой день, около десяти часов утра, собираясь идти к нотариусу, господину Дешану, он получил от почтальона крохотную записку, в которой узнал руку Валентины, хотя прежде никогда не видел её почерка. Вот что там было:

«Слёзы, мольбы, молитвы — всё оказалось напрасно. Вчера я два часа провела в церкви Сен-Филипп-дю-Руль и два часа усерднейше молилась. Небо столь же непреклонно, как и люди, и подписание договора назначено на нынешний вечер, на девять часов. У меня лишь одно слово и лишь одно сердце, которые я могу отдать; это слово отдано вам, это сердце тоже принадлежит вам. Итак, нынче вечером, без четверти девять, у калитки.

Ваша нареченная,

Валентина де Вильфор.

P. S. Бедной моей бабушке всё хуже и хуже; вчера её лихорадка перешла в бред; сегодня бред этот походит уже на безумие. Вы ведь будете так добры ко мне, Моррель, что заставите меня забыть о моей печали, покидая её в таком состоянии? Кажется, от дедушки Нуартье держат в тайне, что договор должны подписать нынче вечером».

Моррель отправился и к нотариусу, который подтвердил известие, что договор будет подписан в тот же вечер. Затем он пошёл к Монте Кристо и услышал ещё больше. Франц побывал у графа, чтобы объявить о церемонии, а госпожа де Вильфор написала графу, прося извинить её за то, что не приглашает его: смерть господина де Сен-Мерана и опасная болезнь его вдовы набросят на это собрание печаль, которую, как она сожалеет, разделил бы и граф, коему она желает всяческого счастья.

Накануне Франц был представлен госпоже де Сен-Меран, которая поднялась с постели, чтобы принять его, но тотчас же принуждена была снова слечь.

Легко предположить, что волнение Морреля не ускользнуло от проницательного взора графа. Монте Кристо был ласков как никогда, — право, обхождение его было так участливо, что Моррель несколько раз готов был всё ему рассказать. Но он вспоминал о слове, данном Валентине, и хранил свою тайну.

За день молодой человек раз двадцать перечёл письмо Валентины. Оно было первым, и при каких обстоятельствах! Всякий раз, читая его, он снова давал себе обет сделать её счастливой. Как велика власть женщины, принявшей столь мужественное решение! Какой преданности заслуживает она от того, ради кого пожертвовала всем! Как поистине должно любить её беззаветно! Она разом становится и королевой, и супругой, и невозможно ни отблагодарить, ни полюбить её в должной мере.

Моррель страстно ждал мгновения, когда услышит, как Валентина скажет: «Вот и я, Максимилиан; идите же, помогите мне». Он всё приготовил для её побега: две лестницы были спрятаны в клеверном поле; для одного лишь Максимилиана был заказан кабриолет, без слуги, без фонарей; на повороте первой же улицы они зажгут фонари, ибо было бы неразумно привлекать внимание полиции излишними предосторожностями. Порой его пробирала дрожь; он думал о той минуте, когда с вершины стены будет оберегать спуск своей дорогой Валентины, впервые прижимая к груди ту, чью нежную руку он до сих пор лишь целовал.

Когда наступил день и он почувствовал, что час близится, ему захотелось уединения, — волнение его дошло до предела; простой вопрос друга привёл бы его в раздражение. Он заперся у себя в комнате и попытался читать, но взгляд его скользил по странице, не понимая ни слова, и он отбросил книгу и во второй раз принялся набрасывать свой план — лестницы и ограду.

Наконец час близился. Никогда ещё человек, влюблённый до глубины души, не давал часам идти спокойно. Моррель до того извёл свои, что в половине седьмого они пробили восемь. Тогда он сказал себе: «Пора отправляться; подписание, правда, назначено на девять часов, но, быть может, Валентина не станет дожидаться». А потому Моррель, покинув улицу Меле в половине девятого по своим часам, вступил в клеверное поле, когда часы Сен-Филипп-дю-Руль били восемь. Лошадь и кабриолет были укрыты за небольшими развалинами, где Моррель уже не раз поджидал.

Ночь мало-помалу сгущалась, и листва в саду принимала всё более тёмный оттенок. Тогда Моррель вышел из своего убежища с бьющимся сердцем и заглянул в узкую щель калитки; там ещё никого не было видно.

Часы пробили половину девятого, и в ожидании миновало ещё полчаса, пока Моррель расхаживал взад и вперёд и всё чаще заглядывал в щель. Сад становился всё темнее, но во мраке напрасно искал он белого платья, а в тишине напрасно вслушивался, не раздадутся ли шаги. Дом, различимый сквозь деревья, оставался тёмен и ничем не выдавал, что там совершается столь важное событие, как подписание брачного договора. Моррель взглянул на часы, показывавшие без четверти десять; но вскоре те самые часы, чей бой он уже слышал два или три раза, исправили ошибку, пробив половину десятого.

Это было уже на полчаса позже срока, назначенного Валентиной. То была страшная минута для молодого человека. Малейший шелест листвы, малейший посвист ветра привлекали его внимание и выступали испариной на его лбу; тогда он, дрожа, приставлял лестницу и, чтобы не терять ни мгновения, ставил ногу на первую ступеньку. Среди этих чередований надежды и страха часы пробили десять. «Не может быть, — сказал себе Максимилиан, — чтобы подписание договора длилось так долго без каких-то непредвиденных помех. Я взвесил все возможности, рассчитал время, потребное на все формальности; что-то, должно быть, случилось».

И тогда он принялся быстро расхаживать взад и вперёд и прижимал пылающий лоб к ограде. Не лишилась ли Валентина чувств? Или её обнаружили и остановили при попытке к бегству? Только эти препятствия казались молодому человеку возможными.

Мысль о том, что силы изменили ей во время побега и что она без чувств лежит где-нибудь на дорожке, всего сильнее овладела его сознанием. «В таком случае, — сказал он себе, — я потеряю её, и по моей же вине». Он задержался на этой мысли, и вскоре она показалась ему явью. Ему даже почудилось, будто он различает что-то на земле вдали; он отважился позвать, и ему показалось, что ветер донёс в ответ едва внятный вздох.

Наконец пробило половину. Ждать долее было невозможно, виски его неистово стучали, в глазах мутилось; он перекинул одну ногу через стену и в тот же миг спрыгнул на другую сторону. Он был во владениях Вильфора — попал туда, перебравшись через стену. Каковы могли быть последствия? Однако он не для того зашёл так далеко, чтобы отступать. Он прошёл немного вдоль самой стены, затем пересёк дорожку и укрылся в купе деревьев. В одно мгновение он миновал их и мог отчётливо видеть дом.

Тогда Моррель убедился, что не ошибался, полагая, что дом не освещён. Вместо огней в каждом окне, как принято в дни торжеств, он видел лишь серую громаду, к тому же завешенную облаком, которое в тот миг застилало слабый свет луны. Свет время от времени быстро скользил мимо трёх окон второго этажа. Эти три окна принадлежали комнате госпожи де Сен-Меран. Другой свет оставался недвижим за красными занавесями в спальне госпожи де Вильфор. Всё это Моррель угадал. Столько раз, чтобы мысленно следовать за Валентиной в любой час дня, он заставлял её описывать ему весь дом, что, ни разу его не видев, знал его весь наизусть.

Этот мрак и это безмолвие встревожили Морреля ещё более, нежели отсутствие Валентины. Почти обезумев от горя и решившись отважиться на всё, чтобы ещё раз увидеть Валентину и удостовериться в несчастье, которого он страшился, Моррель добрался до края купы деревьев и уже собирался как можно быстрее пересечь цветник, когда до него донёсся звук голоса, ещё далёкого, но принесённого ветром. При этом звуке, поскольку он был уже отчасти на виду, он отступил и укрылся совсем, оставаясь совершенно недвижимым.

Он принял решение. Если это будет Валентина одна, он заговорит с ней, когда она станет проходить мимо; если она будет не одна и он не сможет заговорить, он всё же увидит её и убедится, что она невредима; если же то будут чужие, он подслушает их разговор и, быть может, поймёт что-нибудь в этой доселе непостижимой тайне.

Луна как раз в этот миг вырвалась из-за облака, скрывавшего её, и Моррель увидел, как на крыльцо вышел Вильфор, а следом за ним господин в чёрном. Они сошли по ступеням и направились к купе деревьев, и вскоре Моррель узнал в спутнике доктора д'Авриньи.

Молодой человек, видя, что они приближаются, машинально попятился, пока не упёрся в платан посреди купы; там он вынужден был остаться. Вскоре и оба господина остановились.

— Ах, любезный доктор, — сказал королевский прокурор, — небо ополчилось против моего дома! Что за ужасная смерть, что за удар! Не пытайтесь меня утешать; увы, ничто не может смягчить столь великого горя — рана слишком глубока и слишком свежа! Умерла, умерла!

Холодный пот выступил на лбу молодого человека, и зубы его застучали. Кто мог умереть в этом доме, который сам Вильфор назвал проклятым?

— Любезный господин де Вильфор, — отвечал доктор тоном, удвоившим ужас молодого человека, — я привёл вас сюда не для того, чтобы утешать; напротив…

— Что вы хотите сказать? — спросил в тревоге прокурор.

— Я хочу сказать, что за несчастьем, только что вас постигшим, кроется другое, быть может, ещё большее.

— Возможно ли это? — прошептал Вильфор, стиснув руки. — Что вы собираетесь мне сказать?

— Мы совсем одни, друг мой?

— Да, совершенно; но к чему все эти предосторожности?

— К тому, что мне предстоит сообщить вам страшную тайну, — сказал доктор. — Присядем.

Вильфор скорее упал, нежели сел. Доктор стоял перед ним, положив одну руку ему на плечо. Моррель в ужасе одной рукой поддерживал голову, а другой прижимал сердце, боясь, как бы не услышали его биения. «Умерла, умерла!» — повторял он про себя; и ему казалось, что он умирает вместе с нею.

— Говорите, доктор, я слушаю, — сказал Вильфор. — Разите, я готов ко всему!

— Госпожа де Сен-Меран была, бесспорно, в преклонных летах, но здоровьем обладала превосходным. — Моррель, впервые за последние десять минут, вздохнул свободно.

— Её сгубило горе, — сказал Вильфор, — да, горе, доктор! Прожить сорок лет бок о бок с маркизом…

— Не горе, дорогой Вильфор, — возразил доктор, — горе способно убить, хотя случается это редко, но никогда не в один день, никогда не в один час, никогда не за десять минут. — Вильфор ничего не ответил; он только поднял голову, до того опущенную, и с изумлением взглянул на доктора.

— Присутствовали ли вы при последней агонии? — спросил д'Авриньи.

— Присутствовал, — ответил королевский прокурор. — Вы сами просили меня не отлучаться.

— Заметили ли вы признаки болезни, жертвой которой пала госпожа де Сен-Меран?

— Заметил. У госпожи де Сен-Меран было три приступа кряду, с промежутками в несколько минут, и каждый последующий тяжелее предыдущего. Когда вы приехали, госпожа де Сен-Меран уже несколько минут задыхалась; затем у неё начался припадок, который я принял за простое нервное расстройство, и лишь когда я увидел, что она приподнимается на постели, а члены её и шея коченеют, я по-настоящему встревожился. Тогда по вашему лицу я понял, что дело куда серьёзнее, чем я полагал. Когда этот приступ миновал, я попытался поймать ваш взгляд, но не смог. Вы держали её руку, вы щупали её пульс — и второй приступ настиг её прежде, чем вы обернулись ко мне. Этот был страшнее первого; повторились те же нервные судороги, а рот свело и он побагровел.

— А при третьем она скончалась.

— В конце первого приступа я обнаружил признаки столбняка; вы подтвердили моё мнение.

— Да, при других, — ответил доктор, — но теперь мы одни…

— Что вы хотите сказать? О, пощадите меня!

— Что признаки столбняка и отравления растительными веществами одни и те же.

Господин де Вильфор вскочил, но тотчас же снова опустился на место, безмолвный и неподвижный. Моррель не знал, сон это или явь.

— Послушайте, — сказал доктор, — я вполне сознаю всю важность того, что сейчас сказал, и знаю нрав человека, которому это говорю.

— Вы говорите со мной как судья или как друг? — спросил Вильфор.

— Как друг, и только как друг в эту минуту. Сходство между признаками столбняка и отравления растительными веществами столь велико, что, если бы мне пришлось под присягой подтвердить сказанное мною, я бы поколебался; посему повторяю вам: я говорю не с судьёй, а с другом. И этому другу я говорю: «В продолжение тех трёх четвертей часа, пока длилась агония, я следил за судорогами и смертью госпожи де Сен-Меран и совершенно убеждён, что смерть её не только вызвана ядом, но что я мог бы даже назвать этот яд».

— Возможно ли это?

— Признаки эти очевидны, поймите же: сон, прерываемый нервными спазмами, возбуждение мозга, оцепенение нервных центров. Госпожа де Сен-Меран погибла от сильной дозы бруцина или стрихнина, который, быть может, по ошибке был ей дан.

Вильфор схватил доктора за руку.

— О, это немыслимо, — воскликнул он, — я, верно, брежу! Ужасно слышать подобное от такого человека, как вы! Заклинаю вас, дорогой доктор, скажите, что вы могли ошибиться.

— Ошибиться я, разумеется, мог, но…

— Но?

— Но я не думаю, что ошибся.

— Сжальтесь надо мной, доктор! Столько страшного обрушилось на меня в последнее время, что я на грани безумия.

— Видел ли госпожу де Сен-Меран кто-нибудь, кроме меня?

— Нет.

— Посылали ли к аптекарю за чем-нибудь, чего я не осмотрел?

— Ни за чем.

— Были ли у госпожи де Сен-Меран враги?

— Насколько мне известно, нет.

— Была ли чья-нибудь выгода в её смерти?

— Ничья, право же; моя дочь — единственная её наследница, одна Валентина. О, если бы подобная мысль могла у меня возникнуть, я вонзил бы себе кинжал в грудь, чтобы покарать сердце за то, что оно хоть на миг её приютило.

— Помилуйте, дорогой друг, — сказал д'Авриньи, — я никого не обвиняю; я говорю лишь о несчастном случае, вы понимаете, — об ошибке, — но случай это или ошибка, а факт налицо; он лежит на моей совести и вынуждает меня говорить с вами во всеуслышание. Наведите справки.

— У кого? Как? О чём?

— Не мог ли старый слуга Барруа ошибиться и дать госпоже де Сен-Меран лекарство, приготовленное для его господина?

— Для моего отца?

— Да.

— Но как могла доза, приготовленная для господина Нуартье, отравить госпожу де Сен-Меран?

— Нет ничего проще. Вам известно, что при некоторых болезнях яды становятся лекарствами; паралич — одна из них. Так, испробовав все прочие средства, дабы вернуть господину Нуартье движение и речь, я решился прибегнуть к последнему и вот уже три месяца даю ему бруцин; так что в последней прописанной ему дозе было шесть гранов. Это количество, совершенно безопасное для разбитого параличом тела господина Нуартье, которое мало-помалу к нему привыкло, было бы достаточно, чтобы убить всякого другого.

— Дорогой доктор, между покоями господина Нуартье и покоями госпожи де Сен-Меран нет никакого сообщения, а Барруа никогда не входил в комнату моей тёщи. Словом, доктор, хоть я и знаю вас за самого добросовестного человека на свете и питаю к вам безграничное доверие, но всё же, вопреки своей убеждённости, я хочу верить в изречение: errare humanum est.

— Есть ли среди моих собратьев кто-нибудь, кому вы доверяете так же, как мне?

— К чему вы это спрашиваете? Чего вы хотите?

— Пошлите за ним; я расскажу ему всё, что видел, мы посовещаемся вместе и осмотрим тело.

— И вы найдёте следы яда?

— Нет, я не сказал — яда, но мы сможем установить, в каком состоянии находилось тело; мы обнаружим причину её внезапной смерти и скажем: «Дорогой Вильфор, если причиной тому небрежность — следите за вашими слугами; если ненависть — следите за вашими врагами».

— Что вы мне предлагаете, д'Авриньи? — в отчаянии сказал Вильфор. — Как только в нашу тайну будет посвящён ещё кто-то, станет необходимым следствие; а следствие в моём доме — немыслимо! И всё же, — продолжал прокурор, с тревогой глядя на доктора, — если вы того желаете, если вы этого требуете, что ж, пусть будет так. Но, доктор, вы видите, как я и без того сражён горем; как могу я внести в свой дом столько скандала после стольких скорбей? Жена моя и дочь не переживут этого! А я, доктор, — вы же знаете, к посту, какой я занимаю, не приходят, не пробыв двадцать пять лет королевским прокурором, не нажив себе изрядного числа врагов; у меня их множество. Стоит этому делу выйти наружу — и оно станет для них торжеством, которое их обрадует, а меня покроет позором. Простите мне, доктор, эти мирские соображения; будь вы священником, я не осмелился бы вам это высказать, но вы человек, и вы знаете людей. Доктор, молю вас, возьмите ваши слова назад; вы ведь ничего не говорили, не так ли?

— Дорогой господин де Вильфор, — ответил доктор, — мой первый долг — перед человечеством. Я спас бы госпожу де Сен-Меран, если бы наука была на то способна; но она мертва, и долг мой обращён к живым. Погребём же эту страшную тайну в самых сокровенных тайниках наших сердец; я согласен, если кто-нибудь это заподозрит, чтобы моё молчание приписали моему невежеству. Но всё же, сударь, бодрствуйте, бодрствуйте неусыпно, ибо, быть может, зло на этом не остановится. А когда вы найдёте виновного, если найдёте, я скажу вам: «Вы судья, поступайте, как знаете!»

— Благодарю вас, доктор, — с неописуемой радостью сказал Вильфор. — Лучшего друга, чем вы, у меня никогда не было. — И, словно опасаясь, как бы доктор д'Авриньи не взял назад своего обещания, он поспешно повлёк его к дому.

Когда они удалились, Моррель отважился выйти из-за деревьев, и луна осветила его лицо, до того бледное, что его можно было принять за лицо призрака.

— Меня оберегают, это очевидно, самым чудесным, но и самым страшным образом, — сказал он, — но Валентина, бедняжка, как перенесёт она столько горя?

Думая об этом, он попеременно поглядывал то на окно с красными занавесями, то на три окна с белыми занавесями. Свет в первом почти угас; должно быть, госпожа де Вильфор только что погасила лампу, и один лишь ночник отбрасывал на окно свой тусклый отблеск. Напротив, в конце здания, он увидел, что одно из трёх окон открыто. Восковая свеча, поставленная на камин, роняла наружу свои бледные лучи, и на мгновение на балконе мелькнула чья-то тень. Моррель вздрогнул; ему почудилось, что он слышит рыдание.

Неудивительно, что его ум, обыкновенно столь мужественный, но теперь смятённый двумя сильнейшими из человеческих страстей — любовью и страхом, — ослабел до того, что предался суеверным помыслам. Хотя Валентина никак не могла его видеть, скрытого в тени, ему почудилось, будто тень у окна зовёт его; так подсказывал ему смятённый рассудок. Это двойное заблуждение обратилось в неодолимую явь, и, охваченный одним из тех непостижимых порывов молодости, он выскочил из своего укрытия и в два прыжка, рискуя быть замеченным, рискуя испугать Валентину, рискуя выдать себя невольным восклицанием, какое могло вырваться у девушки, пересёк цветник, походивший при лунном свете на большое белое озеро, и, миновав ряды апельсиновых деревьев, тянувшиеся вдоль дома, достиг крыльца, быстро взбежал по ступеням и толкнул дверь, которая отворилась, не оказав ни малейшего сопротивления.

Валентина его не видела. Глаза её, устремлённые к небу, следили за серебристым облачком, скользившим по лазури, — облачком, что походило очертаниями на тень, восходящую к небесам. Её поэтическое и взволнованное воображение рисовало ей в нём душу бабушки.

Тем временем Моррель прошёл переднюю и отыскал лестницу, устланную ковром, который заглушал его шаги, и к нему вернулась та уверенность, при которой даже появление господина де Вильфора его бы не устрашило. Он был вполне готов к подобной встрече. Он тут же подошёл бы к отцу Валентины и во всём признался, умоляя Вильфора простить и благословить любовь, соединившую два нежных и любящих сердца. Моррель был безумен.

По счастью, он никого не встретил. Теперь-то ему особенно пригодилось описание внутреннего устройства дома, данное Валентиной; он благополучно добрался до верха лестницы, и, пока он нащупывал путь, рыдание указало ему, куда идти. Он повернул назад; приоткрытая дверь позволила ему разглядеть дорогу и услышать голос скорбящей. Он толкнул дверь и вошёл. В другом конце комнаты, под белой простынёй, покрывавшей его, лежало тело, ещё более пугавшее Морреля после так неожиданно подслушанного им разговора. Возле него, на коленях, уткнувшись головой в подушку кресла, стояла Валентина, трепещущая и рыдающая, воздев руки над головой, стиснутые и застывшие. Она отвернулась от окна, остававшегося открытым, и молилась голосом, способным растрогать самого бесчувственного человека; слова её были торопливы, бессвязны, невнятны, ибо жгучее бремя горя почти лишало её дара речи.

Луна, светившая сквозь раскрытые ставни, заставляла лампу казаться бледнее и придавала всей картине могильный оттенок. Моррель не мог этого вынести; он не отличался особым благочестием, его нелегко было растрогать, но Валентина, страждущая, плачущая, ломающая руки у него на глазах, — это было выше того, что он мог сдержать в молчании. Он вздохнул и прошептал имя, и голова, омытая слезами и прижатая к бархатной подушке кресла, — голова, подобная Магдалине Корреджо, — приподнялась и обратилась к нему. Валентина увидела его, не выказав ни малейшего удивления. Сердце, сражённое одним великим горем, нечувствительно к волнениям меньшим. Моррель протянул ей руку. Валентина, вместо всякого оправдания тому, что не вышла к нему, указала на тело под простынёй и снова разрыдалась.

Ни тот, ни другая долго не решались заговорить в этой комнате. Они не смели нарушить молчание, которое, казалось, налагала сама смерть; наконец Валентина отважилась.

— Друг мой, — сказала она, — как вы попали сюда? Увы, я сказала бы вам «добро пожаловать», не отвори вам смерть путь в этот дом.

— Валентина, — сказал Моррель дрожащим голосом, — я ждал с половины девятого и не дождался вас; я забеспокоился, перелез через стену, пробрался через сад, как вдруг голоса, беседовавшие о роковом событии…

— Какие голоса? — спросила Валентина. Моррель содрогнулся, вспомнив разговор доктора и господина де Вильфора, и ему почудилось, будто он видит сквозь простыню вытянутые руки, окоченевшую шею и побагровевшие губы.

— Ваши слуги, — сказал он, — которые пересказывали всю эту печальную историю; от них я всё и узнал.

— Но подниматься сюда — значило рисковать погубить весь наш замысел, любовь моя.

— Простите меня, — ответил Моррель, — я уйду.

— Нет, — сказала Валентина, — вы можете кого-нибудь встретить; останьтесь.

— Но если кто-нибудь сюда войдёт…

Девушка покачала головой.

— Никто не войдёт, — сказала она, — не бойтесь, вот наш заступник, — и она указала на постель.

— Но что сталось с господином д'Эпине? — спросил Моррель.

— Господин Франц приехал подписать брачный договор как раз в ту минуту, когда моя дорогая бабушка умирала.

— Увы! — сказал Моррель с чувством себялюбивой радости, ибо подумал, что эта смерть отложит свадьбу на неопределённый срок.

— Но что вдвойне усугубляет моё горе, — продолжала девушка, словно этому чувству суждено было тотчас понести кару, — так это то, что бедная старушка на смертном одре просила, чтобы свадьба состоялась как можно скорее; и она, думая меня защитить, действовала против меня.

— Тише! — сказал Моррель. Оба прислушались; в коридоре и на лестнице отчётливо послышались шаги.

— Это мой отец, он только что вышел из кабинета.

— Провожает доктора до дверей, — прибавил Моррель.

— Откуда вы знаете, что это доктор? — удивлённо спросила Валентина.

— Я так предположил, — ответил Моррель.

Валентина посмотрела на молодого человека; они услышали, как затворилась входная дверь, затем г-н де Вильфор запер калитку сада и поднялся обратно наверх. На минуту он остановился в передней, словно колеблясь, направиться ли ему в свои комнаты или в покои госпожи де Сен-Меран; Моррель спрятался за дверью; Валентина стояла неподвижно, ибо горе, казалось, лишило её всякого страха. Г-н де Вильфор прошёл к себе.

— Теперь, — сказала Валентина, — вы не сможете выйти ни через парадную дверь, ни через сад.

Моррель смотрел на неё в изумлении.

— Вам остаётся один-единственный надёжный путь, — сказала она, — через комнату моего дедушки. — Она поднялась. — Идёмте, — прибавила она.

— Куда? — спросил Максимилиан.

— В комнату дедушки.

— Мне — в покои господина Нуартье?

— Да.

— Вы это всерьёз, Валентина?

— Я давно этого желала; он единственный оставшийся у меня друг, и мы оба нуждаемся в его помощи, — идёмте.

— Будьте осторожны, Валентина, — сказал Моррель, не решаясь исполнить желание девушки. — Теперь я вижу свою ошибку — я поступил как безумец, придя сюда. Уверены ли вы, что рассуждаете здраво?

— Да, — сказала Валентина, — и меня удерживает лишь одно, — то, что я оставляю останки моей дорогой бабушки, которые обещала оберегать.

— Валентина, — сказал Моррель, — смерть сама по себе священна.

— Да, — сказала Валентина, — к тому же это ненадолго.

И она пересекла коридор и повела его вниз по узкой лестнице в комнату г-на Нуартье; Моррель шёл за ней на цыпочках; у двери они застали старого слугу.

— Барруа, — сказала Валентина, — затворите дверь и никого не впускайте.

Она вошла первой.

Нуартье, сидя в своём кресле и прислушиваясь к каждому звуку, смотрел на дверь; он увидел Валентину, и глаза его просияли. В приближении девушки было нечто важное и торжественное, что поразило старика, и глаза его тотчас начали вопрошать.

— Дорогой дедушка, — сказала она поспешно, — вы знаете, что бедная бабушка час назад скончалась, и теперь во всём мире у меня нет иного друга, кроме вас.

Его выразительные глаза выказали величайшую нежность.

— Значит, вам одному могу я доверить свои печали и свои надежды?

Паралитик показал: «Да».

Валентина взяла Максимилиана за руку.

— Взгляните же внимательно на этого господина.

Старик с лёгким удивлением устремил на Морреля свой испытующий взор.

— Это господин Максимилиан Моррель, — сказала она, — сын того славного марсельского негоцианта, которого вы, без сомнения, помните.

— Да, — сказал старик.

— Он носит безупречное имя, которое Максимилиан, вероятно, ещё покроет славой, ибо в тридцать лет он уже капитан и кавалер ордена Почётного легиона.

Старик показал, что помнит его.

— Так вот, дедушка, — сказала Валентина, опускаясь перед ним на колени и указывая на Максимилиана, — я люблю его и буду принадлежать только ему; если меня принудят выйти за другого, я лишу себя жизни.

Глаза паралитика выразили множество мятущихся мыслей.

— Вам ведь нравится господин Максимилиан Моррель, не правда ли, дедушка? — спросила Валентина.

— Да.

— И вы защитите нас, ваших детей, от воли моего отца?

Нуартье бросил на Морреля многозначительный взгляд, словно говоря: «Быть может, и защищу».

Максимилиан понял его.

— Мадемуазель, — сказал он, — вам предстоит исполнить священный долг в комнате вашей покойной бабушки; не позволите ли вы мне удостоиться чести побеседовать несколько минут с господином Нуартье?

— Вот именно, — сказали глаза старика. Затем он с тревогой посмотрел на Валентину.

— Вы боитесь, что он меня не поймёт?

— Да.

— О, мы так часто говорили о вас, что он в точности знает, как я с вами беседую. — И, обернувшись к Максимилиану с очаровательной, хотя и омрачённой печалью улыбкой, она сказала: — Он знает всё, что знаю я.

Валентина встала, подала Моррелю стул, велела Барруа никого не впускать и, нежно обняв дедушку и с грустью простившись с Моррелем, удалилась. Чтобы доказать Нуартье, что он пользуется доверием Валентины и посвящён во все их тайны, Моррель взял словарь, перо и бумагу и разложил всё это на столе, где стояла свеча.

— Но прежде, — сказал Моррель, — позвольте мне, сударь, рассказать вам, кто я, как сильно я люблю мадемуазель Валентину и каковы мои намерения относительно неё.

Нуартье показал, что готов слушать.

Это было внушительное зрелище — видеть, как этот старик, казалось бы, лишь бесполезное бремя, становился единственным защитником, опорой и советчиком влюблённых, оба из которых были молоды, прекрасны и сильны. Его на редкость благородное и суровое выражение поразило Морреля, и тот, дрожа, начал свой рассказ. Он поведал, как познакомился с Валентиной, как полюбил её и как Валентина в своём одиночестве и своём несчастье приняла его преданность. Он рассказал ему о своём происхождении, своём положении, своём состоянии, и не раз, когда он вопрошал взор паралитика, этот взор отвечал ему: «Хорошо, продолжайте».

— А теперь, — сказал Моррель, окончив первую часть своего повествования, — теперь, когда я рассказал вам о своей любви и своих надеждах, могу ли я поведать вам о своих намерениях?

— Да, — показал старик.

— Вот к чему мы пришли: у ворот стоял наготове кабриолет, в котором я собирался увезти Валентину в дом моей сестры, обвенчаться с нею и почтительно дожидаться прощения господина де Вильфора.

— Нет, — сказал Нуартье.

— Нам не следует так поступать?

— Нет.

— Вы не одобряете нашего замысла?

— Нет.

— Есть и другой путь, — сказал Моррель. Вопрошающий взгляд старика произнёс: «Какой?»

— Я пойду, — продолжал Максимилиан, — я разыщу господина Франца д'Эпине — я счастлив, что могу заговорить об этом в отсутствие мадемуазель де Вильфор, — и поведу себя с ним так, чтобы вынудить его вызвать меня на поединок. — Взгляд Нуартье продолжал вопрошать.

— Вы желаете знать, как я поступлю?

— Да.

— Я разыщу его, как уже сказал. Я поведаю ему об узах, которые связывают меня с мадемуазель Валентиной; если он человек рассудительный, он докажет это, отказавшись по доброй воле от руки своей невесты, и тем приобретёт мою дружбу и любовь до самой смерти; если же он откажется, из корысти ли или из смешной гордыни, то после того, как я докажу ему, что он отнимает у меня мою жену, что Валентина любит меня и не желает никого иного, я буду драться с ним, предоставлю ему всякое преимущество и либо убью его, либо он убьёт меня; если я одержу верх, он не женится на Валентине, а если я погибну, то уверен, что и тогда Валентина за него не выйдет.

Нуартье с неописуемым удовольствием следил за этим благородным и искренним лицом, на котором отражалось всякое чувство, какое произносил его язык, придавая выразительностью прекрасных черт всё то, что краски придают верному и правдивому рисунку.

И всё же, когда Моррель кончил, старик несколько раз закрыл глаза, что означало у него «Нет».

— Нет? — сказал Моррель. — Вы не одобряете и этого второго замысла, как не одобрили первого?

— Не одобряю, — показал старик.

— Но что же тогда делать? — спросил Моррель. — Последней просьбой госпожи де Сен-Меран было, чтобы свадьбу не откладывали; неужели я должен предоставить всё своему течению? — Нуартье не шевельнулся. — Понимаю, — сказал Моррель, — я должен ждать.

— Да.

— Но промедление может погубить наш план, сударь, — возразил молодой человек. — Одна Валентина бессильна; её принудят покориться. Я оказался здесь почти чудом и вряд ли могу надеяться, что столь удобный случай представится вновь. Поверьте, есть лишь те два плана, что я вам предложил; простите моё самомнение и скажите, какому вы отдаёте предпочтение. Позволяете ли вы мадемуазель Валентине вверить себя моей чести?

— Нет.

— Предпочитаете ли, чтобы я разыскал господина д'Эпине?

— Нет.

— Откуда же придёт нужная нам помощь — от случая? — продолжал Моррель.

— Нет.

— От вас?

— Да.

— Вы вполне меня понимаете, сударь? Простите мою горячность, но от вашего ответа зависит моя жизнь. Помощь придёт от вас?

— Да.

— Вы в этом уверены?

— Да. — В том взгляде, которым был дан этот ответ, было столько твёрдости, что никто, во всяком случае, не мог усомниться в его воле, если бы даже и усомнился в его силе.

— О, благодарю вас тысячу раз! Но как же, если только чудо не вернёт вам речь, жест, движение, как можете вы, прикованный к этому креслу, немой и неподвижный, воспротивиться этому браку? — Улыбка озарила лицо старика — странная улыбка глаз на неподвижном лице.

— Итак, я должен ждать? — спросил молодой человек.

— Да.

— Но брачный договор? — Та же улыбка вернулась. — Вы ручаетесь мне, что он не будет подписан?

— Да, — сказал Нуартье.

— Договор не будет подписан! — воскликнул Моррель. — О, простите меня, сударь; я едва могу поверить в столь великое счастье. Неужели его не подпишут?

— Нет, — сказал паралитик. Несмотря на это заверение, Моррель всё ещё колебался. Обещание бессильного старика было столь странно, что могло проистекать не от могущества его воли, а от расстройства его способностей. Разве не свойственно безумцу, не ведающему своего безумия, покушаться на дела, что ему не по силам? Слабый толкует о тяжестях, какие он поднимет, робкий — о великанах, каким даст отпор, бедняк — о сокровищах, какие он расточает, самый смиренный крестьянин в порыве гордыни величает себя Юпитером. Понял ли Нуартье нерешительность молодого человека или же не вполне доверял его послушанию, но он с беспокойством взглянул на него.

— Чего вы желаете, сударь? — спросил Моррель. — Чтобы я вновь обещал вам сохранять спокойствие? — Взгляд Нуартье оставался неподвижным и твёрдым, словно давая понять, что одного обещания недостаточно; затем он перешёл с его лица на его руки.

— Не поклясться ли мне вам, сударь? — спросил Максимилиан.

— Да, — сказал паралитик с прежней торжественностью. Моррель понял, что старик придаёт клятве великое значение. Он протянул руку.

— Клянусь вам своей честью, — сказал он, — дожидаться вашего решения относительно того, как мне поступить с господином д'Эпине.

— Вот и хорошо, — сказал старик.

— Теперь, — сказал Моррель, — вы желаете, чтобы я удалился?

— Да.

— Не повидавшись с мадемуазель Валентиной?

— Да.

Моррель показал, что готов повиноваться. — Но, — сказал он, — прежде позвольте мне обнять вас, как только что обняла ваша внучка. — Выражение лица Нуартье осталось непонятным. Молодой человек прижал губы к тому же месту на лбу старика, где до того были губы Валентины. Затем он поклонился ещё раз и вышел.

За дверью он застал старого слугу, которому Валентина дала указания. Морреля провели тёмным коридором, что вёл к маленькой двери, выходившей в сад; он вскоре отыскал место, где вошёл, с помощью кустов взобрался на верх стены, а по своей лестнице в мгновение ока очутился на клеверном поле, где его всё ещё поджидал кабриолет. Он сел в него и, вконец измученный столькими волнениями, около полуночи добрался до улицы Меле, бросился на постель и заснул крепким сном.