Глава 71 из 117

Глава 71. Хлеб и соль

Госпожа де Морсер вместе со своим спутником вступила под своды древесной аллеи. Она вела через липовую рощу к оранжерее.

— В зале было слишком душно, не правда ли, граф? — спросила она.

— Да, сударыня; и вам пришла превосходная мысль отворить двери и поднять жалюзи. — С этими словами граф ощутил, как дрогнула рука Мерседес. — Но вы, — прибавил он, — в этом лёгком платье, ничем не укрытая, кроме этого газового шарфа, — быть может, вы озябли?

— Знаете ли вы, куда я вас веду? — сказала графиня, не отвечая на вопрос.

— Нет, сударыня, — ответил Монте Кристо, — но, как видите, я не противлюсь.

— Мы идём в теплицу, которую вы видите там, в конце рощи.

Граф взглянул на Мерседес, словно желая её о чём-то спросить, но она молча шла вперёд, и он тоже смолчал. Они дошли до строения, увешанного великолепными плодами, которые в начале июля созревают в искусственном тепле, заменяющем солнце, столь часто скупое в нашем краю. Графиня отпустила руку Монте Кристо и сорвала кисть мускатного винограда.

— Смотрите, граф, — сказала она с улыбкой такой печальной, что на ресницах её, казалось, можно было различить слёзы, — я знаю, нашему французскому винограду не сравниться с вашим, сицилийским да кипрским, но вы будете снисходительны к нашему северному солнцу. — Граф поклонился, но отступил на шаг.

— Вы отказываетесь? — произнесла Мерседес дрожащим голосом.

— Прошу простить меня, сударыня, — ответил Монте Кристо, — но я никогда не ем мускатного винограда.

Мерседес уронила кисть и вздохнула. У соседней стены висел великолепный персик, вызревший в том же искусственном тепле. Мерседес приблизилась и сорвала плод.

— Тогда возьмите этот персик, — сказала она. Граф снова отказался. — Как, опять? — воскликнула она таким жалобным голосом, что казалось, будто она подавляет рыдание. — Право, вы меня огорчаете.

Наступило долгое молчание; персик, как и виноград, упал на землю.

— Граф, — прибавила Мерседес, бросив на него умоляющий взгляд, — есть прекрасный арабский обычай, который делает навеки друзьями тех, кто под одним кровом преломил вместе хлеб и соль.

— Я знаю его, сударыня, — ответил граф, — но мы во Франции, а не в Аравии, а во Франции вечная дружба так же редка, как и обычай делить друг с другом хлеб и соль.

— Но ведь, — сказала графиня, задыхаясь и не сводя глаз с Монте Кристо, чью руку она судорожно сжимала обеими руками, — мы друзья, не так ли?

Граф побледнел как смерть, кровь прихлынула к его сердцу, а затем, поднявшись, залила щёки багрянцем; глаза его затуманились, как у человека, внезапно ослеплённого.

— Разумеется, мы друзья, — ответил он, — отчего бы нам не быть друзьями?

Этот ответ так мало походил на тот, которого желала Мерседес, что она отвернулась, чтобы дать выход вздоху, более похожему на стон.

— Благодарю вас, — сказала она. И они снова пошли вперёд. Они прошли весь сад из конца в конец, не произнеся ни слова.

— Сударь, — вдруг воскликнула графиня после того, как они минут десять шли в молчании, — правда ли, что вы так много видели, столь далеко странствовали и так глубоко страдали?

— Я страдал глубоко, сударыня, — ответил Монте Кристо.

— Но теперь вы счастливы?

— Без сомнения, — ответил граф, — ведь никто не слышит моих жалоб.

— И это нынешнее счастье смягчило ваше сердце?

— Нынешнее счастье равно моему былому горю, — сказал граф.

— Разве вы не женаты? — спросила графиня.

— Я — женат? — воскликнул Монте Кристо, вздрогнув. — Кто мог вам это сказать?

— Никто не говорил мне об этом, но вас часто видели в Опере с молодой и прелестной женщиной.

— Это невольница, которую я купил в Константинополе, сударыня, дочь князя. Я удочерил её, ибо мне некого больше любить на свете.

— Стало быть, вы живёте одиноко?

— Да.

— У вас нет ни сестры, ни сына, ни отца?

— У меня нет никого.

— Как можете вы так существовать, когда ничто не привязывает вас к жизни?

— Это не моя вина, сударыня. На Мальте я полюбил одну девушку и был уже готов на ней жениться, когда пришла война и увлекла меня прочь. Я думал, что она любит меня достаточно, чтобы дождаться меня и хотя бы остаться верной моей памяти. Когда я вернулся, она была замужем. Такова история почти всякого мужчины старше двадцати лет. Быть может, сердце моё было слабее сердец большинства людей, и я страдал сильнее, чем страдали бы они на моём месте; вот и всё.

Графиня остановилась на мгновение, словно ей не хватало воздуха.

— Да, — сказала она, — и вы всё ещё храните эту любовь в своём сердце — любить можно лишь однажды, — и видели ли вы её когда-нибудь снова?

— Никогда.

— Никогда?

— Я никогда не возвращался в ту страну, где она жила.

— На Мальту?

— Да, на Мальту.

— Так, значит, теперь она на Мальте?

— Полагаю, что так.

— И вы простили ей всё, что она заставила вас выстрадать?

— Ей — да.

— Но только ей; стало быть, вы всё ещё ненавидите тех, кто вас разлучил?

— Ненавижу их? Вовсе нет; за что бы мне их ненавидеть? — Графиня встала перед Монте Кристо, всё ещё держа в руке кисть благоухающего винограда.

— Возьмите немного, — сказала она.

— Сударыня, я никогда не ем мускатного винограда, — ответил Монте Кристо, словно об этом и речи прежде не было. Графиня с жестом отчаяния швырнула виноград в ближайшие кусты.

— Неумолимый человек! — прошептала она. Монте Кристо остался столь же невозмутим, как если бы упрёк вовсе не относился к нему.

В эту минуту вбежал Альбер.

— О матушка, — воскликнул он, — какое несчастье случилось!

— Что? Что случилось? — спросила графиня, словно пробуждаясь ото сна к житейской яви. — Ты сказал — несчастье? Право же, мне только и ждать несчастий.

— Здесь господин де Вильфор.

— И что же?

— Он приехал за женою и дочерью.

— Отчего так?

— Оттого что госпожа де Сен-Меран только что прибыла в Париж с вестью о смерти господина де Сен-Мерана, скончавшегося на первой же станции после того, как он выехал из Марселя. Госпожа де Вильфор, которая была в прекрасном расположении духа, не хотела ни верить, ни думать о несчастье, но мадемуазель Валентина по первым же словам угадала всю правду, несмотря на все предосторожности отца; удар поразил её точно громом, и она без чувств упала.

— А кем приходился господин де Сен-Меран мадемуазель де Вильфор? — спросил граф.

— Он был её дедом с материнской стороны. Он приезжал сюда, чтобы ускорить её брак с Францем.

— А, вот как!

— Итак, Францу придётся подождать. Отчего господин де Сен-Меран не был заодно и дедом мадемуазель Данглар?

— Альбер, Альбер, — сказала госпожа де Морсер с мягким укором, — что ты говоришь? Ах, граф, он так высоко вас чтит — скажите же ему, что он говорит дурно.

И она сделала два-три шага вперёд. Монте Кристо смотрел ей вслед так задумчиво и с таким нежным восхищением, что она обернулась и схватила его за руку; в тот же миг она взяла руку сына и соединила их.

— Мы друзья, не правда ли? — спросила она.

— О сударыня, я не смею называть себя вашим другом, но во всякое время я ваш почтительнейший слуга. — Графиня удалилась с неизъяснимой болью в сердце, и не успела она сделать десяти шагов, как граф увидел, что она поднесла платок к глазам.

— Разве вы с матушкой не в ладах? — спросил Альбер с удивлением.

— Напротив, — ответил граф, — разве вы не слышали, как она объявила, что мы друзья?

Они вернулись в гостиную, которую только что покинули Валентина и госпожа де Вильфор. Едва ли надобно добавлять, что Моррель удалился почти в ту же минуту.