Глава 4 из 117

Глава 4. Заговор

Данглар провожал глазами Эдмона и Мерседес, пока влюблённые не скрылись за одним из углов форта Святого Николая; затем, обернувшись, он увидел Фернана, который, побледнев и дрожа, рухнул в своё кресло, меж тем как Кадрусс, запинаясь, тянул слова застольной песни.

— Что ж, любезный сударь, — сказал Данглар Фернану, — вот свадьба, которая, сдаётся мне, не всех делает счастливыми.

— Она приводит меня в отчаяние, — ответил Фернан.

— Так вы любите Мерседес?

— Я обожаю её!

— Давно?

— С тех пор, как узнал её, — всегда.

— И вы сидите здесь, рвёте на себе волосы, вместо того чтобы искать выхода из своего положения; не думал я, что таковы обычаи вашего племени.

— Что же вы хотите, чтобы я сделал? — спросил Фернан.

— А мне почём знать? Разве это моё дело? Я не влюблён в мадемуазель Мерседес; но вам скажу словами Евангелия: ищите — и обрящете.

— Я уже нашёл.

— Что же?

— Я заколол бы этого человека, но она сказала мне, что, если с её женихом случится какое-нибудь несчастье, она наложит на себя руки.

— Вздор! Женщины говорят такое, но никогда не делают.

— Вы не знаете Мерседес; чем она грозит, то и исполнит.

— Глупец! — пробормотал Данглар. — Убьёт она себя или нет — не всё ли равно, лишь бы Дантес не стал капитаном?

— Прежде чем Мерседес умрёт, — возразил Фернан с непоколебимой решимостью в голосе, — я умру сам!

— Вот это я называю любовью! — воскликнул Кадрусс голосом, ещё более осоловевшим, чем прежде. — Вот это любовь, или я не знаю, что такое любовь.

— Послушайте, — сказал Данглар, — вы кажетесь мне славным малым, и, чёрт меня возьми, я охотно помог бы вам, но…

— Да, — подхватил Кадрусс, — но как?

— Дружище, — ответил Данглар, — ты пьян на три четверти; прикончи бутылку — и будешь пьян вполне. Пей же и не суйся в то, о чём мы толкуем, ибо тут потребен весь ум и всё хладнокровие.

— Я — пьян! — возмутился Кадрусс. — Вот это славно! Да я выпил бы ещё четыре такие бутылки; они не больше одеколонных склянок. Эй, папаша Памфиль, ещё вина!

И Кадрусс застучал стаканом по столу.

— Вы говорили, сударь… — сказал Фернан, с великим нетерпением ожидая окончания прерванной фразы.

— Что я говорил? Забыл. Этот пьяница Кадрусс сбил меня с мысли.

— Пьян, коли угодно; тем хуже для тех, кто боится вина, ибо боятся они оттого, что таят дурные мысли и страшатся, как бы хмель не вытянул их из сердца. — И Кадрусс затянул две последние строчки песенки, весьма ходкой в то время:

«Tous les méchants sont buveurs d’eau;

C’est bien prouvé par le déluge».

— Вы говорили, сударь, что охотно помогли бы мне, но…

— Да; но я прибавил: чтобы помочь вам, достаточно, чтобы Дантес не женился на той, кого вы любите; а расстроить этот брак, полагаю, дело нехитрое, и притом Дантесу вовсе не нужно умирать.

— Одна лишь смерть может их разлучить, — заметил Фернан.

— Ты рассуждаешь как болван, друг мой, — вмешался Кадрусс. — А вот Данглар — тот бойкий, умный, продувной малый, он тебе докажет, что ты неправ. Докажи ему, Данглар. Я за тебя поручился. Скажи, что Дантесу нет нужды умирать; было бы и вправду жаль. Дантес — славный малый; я люблю Дантеса. Твоё здоровье, Дантес!

Фернан нетерпеливо поднялся.

— Пусть болтает, — сказал Данглар, удерживая молодого человека. — Пьян-то он пьян, а говорит не так уж вздорно. Разлука разъединяет не хуже смерти, и, если бы между Эдмоном и Мерседес встали тюремные стены, они были бы разлучены столь же надёжно, как если бы он лежал под могильной плитой.

— Да, но из тюрьмы выходят, — возразил Кадрусс, который остатками разума жадно прислушивался к беседе. — А когда выходишь и зовут тебя Эдмон Дантес, то ищешь мести…

— Что за важность? — пробормотал Фернан.

— И с какой стати, желал бы я знать, — упорствовал Кадрусс, — сажать Дантеса в тюрьму? Он никого не ограбил, не убил, не зарезал.

— Придержи язык! — сказал Данглар.

— Не придержу! — отвечал Кадрусс. — Я хочу знать, за что сажать Дантеса в тюрьму; я люблю Дантеса; твоё здоровье, Дантес! — И он проглотил ещё стакан вина.

Данглар прочёл в осоловелом взгляде портного, как далеко зашло его опьянение, и, оборотясь к Фернану, сказал:

— Что ж, вы поняли, что убивать его нет нужды.

— Разумеется, нет, если, как вы только что сказали, у вас есть средство упрятать Дантеса под арест. Есть у вас такое средство?

— Стоит поискать — и найдётся. Но с какой стати мне ввязываться? Это меня не касается.

— Не знаю, с какой стати вы ввязываетесь, — сказал Фернан, схватив его за руку, — но знаю одно: у вас есть какая-то личная ненависть к Дантесу, ибо тот, кто сам ненавидит, никогда не ошибается в чувствах других.

— У меня? Причины ненавидеть Дантеса? Ни малейшей, честное слово! Я увидел, что вы несчастны, и ваше несчастье тронуло меня; вот и всё; но раз уж вы полагаете, что я действую в собственных видах, — прощайте, любезный друг, выпутывайтесь как знаете. — И Данглар привстал, будто собираясь уйти.

— Нет, нет, — сказал Фернан, удерживая его, — останьтесь! В конце концов, мне мало дела до того, злитесь вы на Дантеса или нет. Я его ненавижу! Признаюсь в этом открыто. Найдите средство — я его исполню, лишь бы не убивать этого человека, ибо Мерседес объявила, что убьёт себя, если убьют Дантеса.

Кадрусс, уронивший было голову на стол, теперь приподнял её и, глядя на Фернана мутными, осоловелыми глазами, проговорил:

— Убить Дантеса! Кто это говорит об убийстве Дантеса? Не дам его убивать — не дам! Он мой друг, он нынче утром предлагал поделиться со мной деньгами, как я делился с ним. Не дам убивать Дантеса — не дам!

— Да кто говорит о том, чтобы его убивать, дурья башка? — ответил Данглар. — Мы просто шутили; выпей за его здоровье, — прибавил он, наполняя стакан Кадрусса, — и не суйся в наши дела.

— Да, да, за здоровье Дантеса! — сказал Кадрусс, осушая стакан. — За его здоровье! За его здоровье — ура!

— Но средство — средство? — настаивал Фернан.

— Так вы ничего и не придумали? — спросил Данглар.

— Нет! Вы взялись это сделать.

— Верно, — ответил Данглар, — французы имеют перед испанцами то преимущество, что испанцы обдумывают, а французы придумывают.

— Так придумывайте же, — сказал Фернан нетерпеливо.

— Гарсон, — крикнул Данглар, — перо, чернила и бумагу.

— Перо, чернила и бумагу, — пробормотал Фернан.

— Да; я счетовод; перо, чернила и бумага — мои орудия, а без орудий я ни на что не годен.

— Стало быть, перо, чернила и бумагу! — громко позвал Фернан.

— Всё, что вам угодно, вон на том столе, — отозвался слуга.

— Так несите сюда. — Слуга исполнил приказание.

— Как подумаешь, — сказал Кадрусс, роняя руку на бумагу, — что этим-то вернее можно убить человека, чем поджидая его на опушке леса с ножом! Я всегда больше страшился пера, пузырька с чернилами да листа бумаги, нежели шпаги или пистолета.

— Малый не так пьян, как кажется, — заметил Данглар. — Подлейте ему вина, Фернан.

Фернан наполнил стакан Кадрусса, и тот, как заправский пьяница, снял руку с бумаги и схватил стакан.

Каталонец следил за ним, пока Кадрусс, почти сражённый этим новым натиском на его рассудок, не поставил, а вернее, не выронил стакан на стол.

— Ну! — продолжал каталонец, видя, как последний проблеск сознания Кадрусса угасает под действием последнего стакана вина.

— Так вот, я сказал бы, к примеру, — продолжал Данглар, — что если бы после плавания, какое только что совершил Дантес, во время которого он заходил на остров Эльбу, кто-нибудь донёс на него королевскому прокурору как на бонапартистского агента…

— Я донесу! — торопливо воскликнул молодой человек.

— Да, но тогда с вас потребуют подписать донос и поставят вас лицом к лицу с тем, на кого вы донесли; я снабжу вас средством подкрепить ваше обвинение, ибо это дело мне хорошо известно. Но Дантес не может оставаться в тюрьме вечно, рано или поздно он выйдет, и в тот день, когда он выйдет, горе тому, кто был причиной его заточения!

— О, я ничего лучшего и не желал бы, как чтобы он пришёл и затеял со мной ссору.

— Да, а Мерседес! Мерседес, которая возненавидит вас, если вы хоть кожу поцарапаете её ненаглядному Эдмону!

— Верно! — сказал Фернан.

— Нет, нет, — продолжал Данглар, — если уж решаться на такой шаг, то куда лучше взять, как вот я сейчас, это перо, обмакнуть его в чернила и написать левой рукой — чтобы почерк нельзя было узнать — тот донос, что мы задумали.

И Данглар, соединяя слово с делом, написал левой рукой, почерком, вывернутым наизнанку против обычного и вовсе на него не похожим, следующие строки, которые протянул Фернану, а Фернан прочёл вполголоса:

«Господин королевский прокурор уведомляется преданным престолу и вере лицом, что некий Эдмон Дантес, помощник капитана корабля „Фараон“, прибывшего сегодня утром из Смирны с заходом в Неаполь и Порто-Феррайо, получил от Мюрата письмо к узурпатору, а от узурпатора — письмо к бонапартистскому комитету в Париже. Доказательство сего преступления будет найдено при его аресте, ибо письмо это находится либо при нём, либо у его отца, либо в его каюте на борту „Фараона“».

— Отлично, — продолжал Данглар, — теперь ваша месть смахивает на здравый смысл, ибо никоим образом не может обернуться против вас самого, и дело пойдёт само собой; остаётся только сложить письмо, как я это делаю, и надписать: «Господину королевскому прокурору» — вот и всё улажено.

И Данглар, говоря это, вывел адрес.

— Да, вот всё и улажено! — воскликнул Кадрусс, который последним усилием рассудка проследил за чтением письма и чутьём постиг всю ту беду, какую должен повлечь за собой подобный донос. — Да, всё улажено; только это будет подлость. — И он протянул руку, чтобы достать письмо.

— Да, — сказал Данглар, отодвигая письмо подальше, — а поскольку всё, что я говорю и делаю, — только шутка, и я первый огорчился бы, случись что-нибудь с Дантесом, с добрым Дантесом, — вот, глядите!

И, взяв письмо, он скомкал его в руках и швырнул в угол беседки.

— То-то же! — сказал Кадрусс. — Дантес мне друг, и я не дам его в обиду.

— Да кто же думает его обижать? Уж верно, не я и не Фернан, — сказал Данглар, поднимаясь и глядя на молодого человека, который по-прежнему сидел, но глаза его были прикованы к клочку бумаги с доносом, брошенному в угол.

— В таком случае, — заявил Кадрусс, — давайте ещё вина. Я хочу выпить за здоровье Эдмона и прекрасной Мерседес.

— Ты и без того выпил довольно, пьянчуга, — сказал Данглар. — Если будешь продолжать, придётся тебе ночевать здесь, потому что на ногах ты не устоишь.

— Мне? — сказал Кадрусс, поднимаясь со всем оскорблённым достоинством пьяного. — Мне на ногах не устоять? Да я бьюсь об заклад, что взберусь на колокольню Аккуль, да ещё и не пошатнусь!

— Идёт! — сказал Данглар. — Держу пари; но завтра — а сегодня пора возвращаться. Дай мне руку, и пойдём.

— Хорошо, идём, — сказал Кадрусс, — только рука твоя мне вовсе ни к чему. Ну что, Фернан, не воротишься с нами в Марсель?

— Нет, — ответил Фернан, — я вернусь в Каталаны.

— И напрасно. Пойдём с нами в Марсель — идём.

— Не пойду.

— Как это — не пойдёшь? Ну, как угодно, мой принц; воля вольная всем на свете. Идём, Данглар, а молодой человек пусть возвращается в Каталаны, коли ему так хочется.

Данглар воспользовался минутным настроением Кадрусса и повёл его к Марселю через ворота Святого Виктора, а тот шёл, пошатываясь.

Пройдя шагов двадцать, Данглар оглянулся и увидел, как Фернан нагнулся, поднял скомканную бумагу и, сунув её в карман, бросился вон из беседки к Пильону.

— Э, — сказал Кадрусс, — вот ведь как соврал! Говорил, что идёт в Каталаны, а сам направился в город. Эй, Фернан! Не туда, приятель!

— Да ты просто плохо видишь, — сказал Данглар. — Он пошёл прямиком по дороге к Старым Богадельням.

— Ну, — сказал Кадрусс, — я готов был поклясться, что он повернул направо, — до чего же коварно вино!

— Так, так, — проговорил про себя Данглар, — теперь дело завертелось и само дойдёт до цели.