Глава 5 из 117

Глава 5. Свадебный пир

Утреннее солнце взошло ясное и лучезарное, и пенистые волны вспыхнули под ним сетью рубиновых бликов.

Пир был приготовлен на втором этаже «Резерва», с беседкой которого читатель уже знаком. Отведённая для торжества зала была просторна и залита светом множества окон, над каждым из которых по какой-то необъяснимой причине золотыми буквами было выведено название одного из главных городов Франции; под этими окнами вдоль всего дома тянулся деревянный балкон. И хотя пиршество было назначено на двенадцать часов, ещё за час до срока балкон наполнился нетерпеливыми гостями, ожидавшими начала: то были самые уважаемые из экипажа «Фараона» и другие близкие друзья жениха, все они принарядились в лучшее своё платье, дабы почтить событие с наибольшим блеском.

Ходили разные слухи, будто владельцы «Фараона» обещали присутствовать на свадебном пиру; но все, казалось, единодушно сомневались, чтобы столь редкая и чрезвычайная снисходительность и впрямь была задумана.

Однако Данглар, явившийся в сопровождении Кадрусса, положительно подтвердил слух, объявив, что он недавно беседовал с господином Моррелем, который лично заверил его в своём намерении отобедать в «Резерве».

И в самом деле, минуту спустя появился господин Моррель, встреченный восторженным взрывом рукоплесканий со стороны экипажа «Фараона»: моряки приветствовали приезд судовладельца как верный знак того, что человек, чей свадебный пир он удостоил своим присутствием, вскоре станет первым командиром корабля; а поскольку Дантеса на судне любили решительно все, матросы не сдерживали бурной своей радости, видя, что мнение и выбор начальства так точно совпали с их собственными.

С появлением господина Морреля Данглара и Кадрусса послали разыскать жениха, дабы сообщить ему о прибытии столь важной особы, чей приход произвёл такое живое впечатление, и упросить его поторопиться.

Данглар и Кадрусс со всех ног пустились исполнять поручение; но не успели они пройти и нескольких шагов, как заметили приближавшуюся к ним группу: то были обручённые, свита из молодых девушек, сопровождавших невесту, рядом с которою шёл отец Дантеса; замыкал шествие Фернан, на губах которого играла обычная его зловещая улыбка.

Ни Мерседес, ни Эдмон не заметили странного выражения его лица; они были так счастливы, что сознавали лишь солнечный свет да присутствие друг друга.

Исполнив поручение и от души пожав руку Эдмону, Данглар и Кадрусс заняли места подле Фернана и старика Дантеса, — последний привлекал всеобщее внимание.

Старик был облачён в костюм из блестящего муара с отделкой из стальных пуговиц, прекрасно вырезанных и отполированных. Его тощие, но жилистые ноги были обтянуты богато вышитыми чулками со стрелками, явно английской работы, а с треугольной шляпы свисал длинный развевающийся бант из белых и голубых лент. Так он и шёл, опираясь на затейливо резную трость, и старческое лицо его светилось счастьем, — вылитый один из престарелых щеголей 1796 года, что прогуливались по недавно открытым садам Люксембурга и Тюильри.

Рядом с ним скользил Кадрусс, которого желание отведать угощений, приготовленных для свадебного пира, побудило примириться с обоими Дантесами, отцом и сыном, хотя в памяти его ещё смутно и неясно теплилось воспоминание о событиях минувшей ночи; так мозг при утреннем пробуждении хранит тусклый и туманный очерк сновидения.

Когда Данглар поравнялся с отвергнутым влюблённым, он бросил на него многозначительный взгляд, а Фернан, медленно шагая позади счастливой четы, которая в своём безоблачном довольстве, казалось, вовсе позабыла о самом существовании такого человека, как он, был бледен и погружён в себя; порой, однако, багровый румянец заливал его лицо, и нервная судорога искажала черты, а он тревожным, беспокойным взором поглядывал в сторону Марселя, словно предвкушая или предчувствуя некое великое и важное событие.

Сам Дантес был одет просто, но к лицу, в платье, свойственное торговому флоту, — костюм нечто среднее между военным и штатским; и с этим прекрасным лицом, сиявшим радостью и счастьем, трудно было бы вообразить более совершенный образец мужественной красоты.

Прелестная, как гречанки Кипра или Хиоса, Мерседес обладала теми же блестящими чёрными как смоль глазами и алыми, свежими, полными губами. Двигалась она лёгкой, свободной поступью арлезианки или андалуски. Особа, более искушённая в приёмах больших городов, скрыла бы свой румянец под вуалью или по меньшей мере опустила бы густые ресницы, дабы затаить влажный блеск оживлённых глаз; но, напротив, счастливая девушка озиралась вокруг с улыбкой, которая, казалось, говорила: «Если вы мне друзья, радуйтесь вместе со мной, ибо я очень счастлива».

Едва свадебный поезд показался в виду «Резерва», как господин Моррель спустился и вышел ему навстречу в сопровождении собравшихся тут солдат и моряков, которым он повторил уже данное обещание, что Дантес заступит место покойного капитана Леклера. При приближении своего покровителя Эдмон почтительно вложил руку своей наречённой в руку господина Морреля, который, тотчас же поведя её вверх по деревянной лестнице, что вела в залу, где был приготовлен пир, весело последовал во главе гостей, под чьей тяжёлой поступью хрупкое строение скрипело и стонало добрых несколько минут.

— Отец, — сказала Мерседес, остановившись, когда дошла до середины стола, — сядьте, прошу вас, по правую мою руку; а по левую я посажу того, кто всегда был мне как брат, — прибавила она, указывая с нежной, кроткой улыбкой на Фернана; но её слова и взгляд, казалось, причинили ему жесточайшую муку, ибо губы его смертельно побледнели, и даже под смуглым оттенком его кожи видно было, как отхлынула кровь, словно внезапная боль погнала её обратно к сердцу.

Тем временем Дантес на противоположном конце стола был занят тем, что подобным же образом рассаживал самых почётных своих гостей. Господин Моррель был усажен по правую его руку, Данглар — по левую; а прочие, по знаку Эдмона, разместились кто как счёл удобнее.

Затем пошли по кругу тёмные, пряные арлезианские колбасы, и омары в ослепительно-красных панцирях, и крупные, ярко окрашенные креветки, и морские ежи с колючей скорлупой и лакомой сердцевиной, и морские черенки, которых южные гурманы ценят выше изысканного вкуса северной устрицы. Словом, все те деликатесы, что прибой выбрасывает на песчаный берег и которые благодарные рыбаки величают «плодами моря».

— Хороша тишина, нечего сказать! — промолвил старик отец жениха, поднося к губам стакан вина цвета и блеска топаза, только что поставленного перед самой Мерседес. — Ну кто бы подумал, что в этой зале собралось счастливое, весёлое общество, которое ничего так не желает, как смеяться да плясать до упаду?

— Ах, — вздохнул Кадрусс, — не всегда человек чувствует себя счастливым оттого лишь, что собирается жениться.

— Правда в том, — отвечал Дантес, — что я слишком счастлив для шумного веселья; если вы это разумели своим замечанием, достойный мой друг, то вы правы; радость порой действует странно, она словно гнетёт нас почти так же, как горе.

Данглар глянул на Фернана, чья возбудимая натура принимала и выдавала всякое новое впечатление.

— Да что с вами такое? — спросил он у Эдмона. — Уж не страшитесь ли вы какой беды? Я бы сказал, что в эту минуту вы счастливейший из смертных.

— То-то и пугает меня, — отозвался Дантес. — Не для того, сдаётся мне, создан человек, чтобы наслаждаться столь безоблачным блаженством; счастье подобно тем зачарованным дворцам, о которых мы читали в детстве, где свирепые огнедышащие драконы стерегут вход, и чудовища всех обличий и родов должны быть побеждены, прежде чем победа станет нашей. Признаюсь, я теряюсь в изумлении, видя себя возведённым в честь, которой почитаю себя недостойным, — быть мужем Мерседес.

— Полно, полно! — вскричал Кадрусс, улыбаясь, — этой чести ты ещё не достиг. Мерседес пока ещё не жена тебе. Прими-ка тон и повадку мужа да погляди, как она напомнит тебе, что час твой ещё не настал!

Невеста зарумянилась, а Фернан, беспокойный и встревоженный, вздрагивал, казалось, при каждом новом звуке и время от времени отирал крупные капли пота, выступавшие у него на лбу.

— Ну да ладно, сосед Кадрусс; не стоит труда перечить мне из-за такой безделицы. Правда, Мерседес ещё не совсем моя жена; но, — прибавил он, вынимая часы, — через полтора часа она ею станет.

Общий возглас удивления пробежал вокруг стола, за исключением старика Дантеса, чей смех обнажил всё ещё безупречную красоту крупных белых зубов. Мерседес глядела довольная и польщённая, а Фернан судорожно стиснул рукоять своего ножа.

— Через час? — переспросил Данглар, бледнея. — Как же так, друг мой?

— А вот так, — отвечал Дантес. — Благодаря влиянию господина Морреля, которому, после отца, я обязан всяким выпавшим мне благом, все препятствия устранены. Мы откупились от обычного срока ожидания; и в половине третьего мэр Марселя будет ждать нас в ратуше. А так как уже пробило четверть второго, то, полагаю, я не слишком погрешил против истины, сказав, что ещё через час с половиною Мерседес сделается госпожою Дантес.

Фернан закрыл глаза, жгучее ощущение обожгло ему лоб, и он вынужден был опереться о стол, чтобы не свалиться со стула; но, несмотря на все усилия, он не мог удержаться от глухого стона, который, впрочем, потонул в шумных поздравлениях собравшихся.

— Честное слово, — воскликнул старик, — быстро же вы обделываете этакие дела! Приехал только вчера поутру, а нынче в три уже женишься! Вот уж на кого положиться, коли надобно спорое дело, так это на моряка!

— Но, — спросил Данглар робким голосом, — как же вы уладили с прочими формальностями — с контрактом, с приданым?

— Контракт, — отвечал Дантес со смехом, — недолго было его состряпать. У Мерседес нет состояния; у меня нет ничего, что я мог бы ей отписать. Так что, видите ли, бумаги наши написались быстро и обошлись уж наверное недорого. — Эта шутка вызвала новый взрыв рукоплесканий.

— Стало быть, то, что мы почитали всего лишь пиром по случаю помолвки, оказывается настоящим свадебным обедом! — заметил Данглар.

— Нет, нет, — отвечал Дантес, — не думайте, что я собираюсь отделаться от вас столь убого. Завтра поутру я отправляюсь в Париж; четыре дня туда, столько же обратно да один день на исполнение доверенного мне поручения — вот и всё время, что меня не будет. Я вернусь сюда к первому марта, а второго дам настоящий свадебный пир.

Эта перспектива нового пиршества до того усилила общее веселье, что старик Дантес, который в начале трапезы сетовал на царившее молчание, теперь среди всеобщего гула голосов насилу мог улучить мгновение тишины, чтобы выпить за здоровье и благоденствие новобрачных.

Дантес, приметив нежное усердие отца, ответил ему взглядом благодарной радости; а Мерседес глянула на часы и сделала Эдмону выразительный знак.

Вокруг стола царило то шумное веселье, которое обыкновенно преобладает в подобные минуты среди людей, достаточно свободных от притязаний общественного положения, чтобы не чувствовать пут этикета. Те, кому в начале трапезы не удалось усесться по своему вкусу, без церемоний вставали и подыскивали себе более приятных соседей. Все говорили разом, не дожидаясь ответа, и каждый, казалось, довольствовался тем, что высказывал собственные мысли.

Бледность Фернана словно передалась Данглару. Что же до самого Фернана, то он, казалось, терпел муки грешника в аду; не в силах усидеть, он одним из первых поднялся из-за стола и, будто желая избежать бурного веселья, что вздымалось столь оглушительными раскатами, всё расхаживал в полном молчании по дальнему концу залы.

Кадрусс подошёл к нему как раз в ту минуту, когда Данглар, которого Фернан, казалось, всего усерднее избегал, присоединился к нему в углу комнаты.

— Честное слово, — сказал Кадрусс, из чьей души дружеское обхождение Дантеса вкупе с действием отменного вина, коего он изрядно вкусил, изгладило всякое чувство зависти или ревности к удаче Дантеса, — честное слово, Дантес — славный малый, и когда я вижу, как он сидит там подле своей хорошенькой жёнушки, что вот-вот ему достанется, я невольно думаю: экая была бы жалость сыграть с ним ту штуку, что вы затевали вчера.

— О, худого ничего не замышлялось, — отвечал Данглар. — Поначалу я, признаться, и впрямь несколько тревожился, как бы Фернан не соблазнился что-нибудь учинить; но, увидев, до чего полно он совладал со своими чувствами, — да так, что даже сделался одним из провожатых своего соперника, — я понял, что более опасаться нечего. — Кадрусс глянул в упор на Фернана — тот был мертвенно бледен.

— Что и говорить, — продолжал Данглар, — жертва была немалая, когда дело касается такой красавицы-невесты. Клянусь честью, счастливчик этот мой будущий капитан! Право слово, я бы охотно поменялся с ним местами.

— Не пора ли нам трогаться? — раздался нежный, серебристый голос Мерседес. — Только что пробило два часа, а нас, вы ведь помните, ждут через четверть часа.

— И то правда! И то правда! — воскликнул Дантес, живо вскакивая из-за стола. — Идёмте же скорее!

Слова его были подхвачены всем застольем под громкие, восторженные возгласы.

В эту самую минуту Данглар, не сводивший глаз со всякой перемены в лице и повадке Фернана, увидел, как тот пошатнулся и в почти судорожном порыве откинулся назад, к сиденью, что стояло подле одного из распахнутых окон. В тот же миг слух его уловил на лестнице какой-то смутный шум, за которым последовала мерная поступь солдат, лязг сабель и звяканье воинского снаряжения; затем поднялся глухой гомон, словно многие голоса разом заговорили, и заглушил даже шумное веселье свадебного пира, среди которого смутное чувство любопытства и тревоги пресекло всякую охоту к разговорам, и почти мгновенно воцарилась мертвенная тишина.

Звуки приближались. Трижды ударили в филёнку двери. Гости в смятении переглянулись.

— Именем закона, — раздался за дверью зычный голос, — требую впустить! — Так как никто и не думал этому препятствовать, дверь отворилась, и на пороге предстал полицейский чиновник, при должностной перевязи, а следом за ним — четверо солдат и капрал. Беспокойство собравшихся сменилось теперь крайним страхом.

— Осмелюсь ли осведомиться о причине столь неожиданного посещения? — обратился к чиновнику г-н Моррель, с которым тот, судя по всему, был знаком. — Здесь, без сомнения, вышла какая-то ошибка, которая легко разъяснится.

— Ежели так, — отвечал чиновник, — можете быть уверены, что всё будет исправлено; пока же я явился с приказом об аресте, и как ни тягостно мне исполнять возложенное поручение, исполнить его я обязан. Кто из присутствующих здесь носит имя Эдмона Дантеса?

Все взоры обратились к молодому человеку, который, несмотря на волнение, что не мог не испытывать, выступил вперёд с достоинством и твёрдым голосом произнёс:

— Это я; что вам угодно от меня?

— Эдмон Дантес, — отвечал чиновник, — именем закона я вас арестую!

— Меня! — повторил Эдмон, слегка изменившись в лице. — Но за что же, помилуйте?

— Того я вам сообщить не могу, но на предварительном допросе вы будете надлежащим образом уведомлены о причинах, сделавших сей шаг необходимым.

Г-н Моррель понял, что дальнейшее сопротивление или увещевания бесполезны. Перед ним стоял чиновник, призванный проводить закон в исполнение, и он превосходно сознавал, что искать сострадания у представителя власти, украшенного должностной перевязью, столь же напрасно, как обращаться с мольбою к холодному мраморному изваянию. Старик Дантес, однако, кинулся вперёд. Есть положения, недоступные разумению отцовского или материнского сердца. Он молил и заклинал в выражениях столь трогательных, что даже чиновник был растроган и, хотя и непреклонный в исполнении долга, ласково сказал: — Успокойтесь, добрый мой друг, прошу вас, уймите свои страхи. Сын ваш, должно быть, упустил какую-нибудь предписанную формальность при оформлении груза, и более чем вероятно, что его отпустят на волю, едва только он даст требуемые сведения — касательно ли здоровья своей команды, касательно ли ценности своего фрахта.

— Что всё это значит? — хмуро спросил Кадрусс у Данглара, который принял вид совершенного изумления.

— Почём я знаю? — отвечал тот. — Я, как и ты, вконец сбит с толку всем, что тут творится, и ни малейшего понятия не имею, к чему всё это. — Кадрусс огляделся, ища Фернана, но того уже и след простыл.

И тут перед ним с поразительной ясностью встала сцена минувшей ночи. Тягостная развязка, коей он только что стал свидетелем, будто сорвала пелену, которую хмель вчерашнего вечера опустил меж ним и его памятью.

— Так-так, — сказал он Данглару хриплым, сдавленным голосом, — стало быть, это, надо полагать, и есть та самая штука, что вы вчера затевали? Одно скажу: коли так, то это подлое дело, и оно вполне заслуживает того, чтобы навлечь двойную беду на головы тех, кто его замыслил.

— Вздор, — возразил Данглар, — говорю тебе снова, я тут вовсе ни при чём; к тому же ты отлично знаешь, что я разорвал ту бумагу в клочья.

— Ничего подобного! — отвечал Кадрусс. — Ты всего лишь отшвырнул её — я сам видел, как она валялась в углу.

— Придержи язык, болван! Что ты можешь об этом знать? Да ты же был пьян!

— Где Фернан? — спросил Кадрусс.

— А мне почём знать? — отвечал Данглар. — Убрался, как и подобает всякому благоразумному человеку, надо думать — по своим делам. Бог с ним, где бы он ни был; лучше пойдём-ка мы с тобой да поглядим, чем можно пособить нашим бедным друзьям.

Пока шёл этот разговор, Дантес, обменявшись бодрым рукопожатием со всеми сочувствовавшими ему друзьями, отдался в руки посланного его арестовать чиновника, промолвив лишь: — Не тревожьтесь, добрые мои друзья, тут какое-то маленькое недоразумение, которое надобно разъяснить, вот и всё, поверьте; и весьма вероятно, что мне даже не придётся тащиться до самой тюрьмы, чтобы с этим покончить.

— О, вне всякого сомнения! — подхватил Данглар, который теперь приблизился к собравшимся. — Не более как ошибка, я в том совершенно уверен.

Дантес спустился по лестнице; впереди шёл чиновник, позади следовали солдаты. У дверей его поджидала карета; он сел в неё, за ним — двое солдат и чиновник, и экипаж покатил в сторону Марселя.

— Прощай, прощай, милый мой Эдмон! — вскричала Мерседес, простирая к нему руки с балкона.

Узник услыхал этот крик, прозвучавший как рыдание разбитого сердца, и, высунувшись из кареты, откликнулся: — Прощай, Мерседес, мы скоро свидимся! — Затем экипаж скрылся за одним из поворотов у форта Святого Николая.

— Ждите меня все здесь! — воскликнул г-н Моррель. — Я возьму первый попавшийся экипаж и помчусь в Марсель, а оттуда извещу вас, как обстоят дела.

— Верно! — раздался нестройный хор голосов. — Поезжайте и возвращайтесь как можно скорее!

За этим вторым отъездом последовало долгое и тягостное молчание, полное ужаса, среди тех, кто остался. Старик-отец и Мерседес какое-то время сидели порознь, каждый погружённый в своё горе; но наконец обе несчастные жертвы одного и того же удара подняли глаза и в едином порыве чувства бросились друг другу в объятия.

Тем временем появился Фернан, дрожащей рукой налил себе стакан воды и, торопливо осушив его, пошёл сесть на первое свободное место, которое чисто случайно оказалось подле того сиденья, куда без чувств опустилась бедная Мерседес, вырвавшись из горячих, нежных объятий старика Дантеса. Фернан невольно отодвинул свой стул.

— Он всему виновник этих бед — я в том совершенно убеждён, — шепнул Данглару Кадрусс, ни на миг не сводивший глаз с Фернана.

— Не думаю, — отвечал тот. — Он слишком глуп, чтобы измыслить подобную затею. Я лишь надеюсь, что беда падёт на голову того, кто её учинил.

— А про тех, кто пособничал да подстрекал, ты и не поминаешь, — сказал Кадрусс.

— Помилуй, — отвечал Данглар, — нельзя же держать ответ за всякую шальную стрелу, пущенную в воздух.

— Можно, и ещё как, коли стрела эта падает остриём прямо на чью-то голову.

Между тем причину ареста обсуждали на все лады.

— А что вы, Данглар, — обратился к нему один из гостей, — думаете об этом происшествии?

— Что ж, — отвечал тот, — я полагаю, весьма возможно, что у Дантеса на корабле обнаружили какую-нибудь безделицу, которую здесь почитают за контрабанду.

— Но как же это могло произойти без вашего ведома, Данглар, ведь вы на судне бухгалтер?

— Да ведь я мог знать лишь то, что мне сообщали о товарах, коими был нагружен корабль. Знаю, что везли мы хлопок и что взяли фрахт в Александрии со склада Пастре, а в Смирне — со склада Паскаля; вот всё, что мне надлежало знать, и покорнейше прошу не допытываться у меня подробностей.

— Ах, теперь припоминаю, — молвил убитый горем старик-отец, — мой бедный мальчик вчера говорил мне, что припас для меня ящичек кофе да ящичек табаку!

— Ну вот, видите, — воскликнул Данглар. — Теперь-то всё и раскрылось; будьте покойны, таможенники, покуда нас не было, обшарили судно да и разыскали припрятанные сокровища бедняги Дантеса.

Мерседес, впрочем, не внимала этому объяснению ареста своего возлюбленного. Горе, которое она доселе силилась сдержать, теперь прорвалось в неистовом припадке истерических рыданий.

— Полно, полно, — сказал старик, — утешься, бедное моё дитя; надежда ещё есть!

— Надежда! — повторил Данглар.

— Надежда! — чуть слышно пролепетал Фернан, но слово это словно замерло на его бледных, подрагивающих губах, и судорога пробежала по его лицу.

— Добрые вести! Добрые вести! — крикнул один из гостей, что стоял на балконе, высматривая. — Вон возвращается г-н Моррель. Теперь-то мы наверняка узнаем, что нашего друга освободили!

Мерседес и старик бросились навстречу судовладельцу и встретили его у дверей. Он был очень бледен.

— Какие вести? — вырвалось разом из многих уст.

— Увы, друзья мои, — отвечал г-н Моррель, скорбно покачав головой, — дело приняло куда более серьёзный оборот, нежели я ожидал.

— О, право же, сударь, он невиновен! — сквозь рыдания вымолвила Мерседес.

— В это я верю! — отвечал г-н Моррель. — Но всё же его обвиняют...

— В чём? — спросил старик Дантес.

— В том, что он агент бонапартистской партии! — Многие из наших читателей, быть может, ещё помнят, сколь грозным было подобное обвинение в ту пору, к которой относится наш рассказ.

Отчаянный вопль сорвался с побледневших губ Мерседес; старик рухнул в кресло.

— Ах, Данглар! — шепнул Кадрусс. — Ты меня обманул — та штука, о которой ты толковал прошлой ночью, всё-таки сыграна; но я не могу допустить, чтобы бедный старик да невинная девушка умерли с горя по твоей вине. Я решился рассказать им всё как есть.

— Молчи, простофиля! — вскричал Данглар, схватив его за руку. — Не то я и за твою собственную безопасность не поручусь. Кто может сказать, виновен Дантес или нет? Судно и вправду заходило на Эльбу, где он сошёл на берег и провёл целый день на острове. И вот, случись при нём отыскаться каким-нибудь письмам или иным уличающим бумагам, — не сочтут ли за само собою разумеющееся, что всякий, кто за него заступается, — его сообщник?

С быстрым чутьём себялюбия Кадрусс тотчас смекнул, сколь основательно подобное рассуждение; он неуверенно, испытующе поглядел на Данглара, и осторожность взяла верх над великодушием.

— А не подождать ли нам покамест да не поглядеть ли, что из этого выйдет, — сказал он, растерянно взглянув на приятеля.

— Вот именно! — отвечал Данглар. — Подождём, непременно подождём. Коли он невиновен — его, разумеется, выпустят на волю; коли виновен — что ж, к чему нам впутываться в заговор.

— Тогда пойдём. Я не в силах здесь долее оставаться.

— От всей души! — отвечал Данглар, довольный, что тот оказался столь податлив. — Уберёмся-ка мы отсюда и предоставим покамест делам идти своим чередом.

После их ухода Фернан, вновь сделавшийся другом и покровителем Мерседес, отвёл девушку домой, а кое-кто из друзей Дантеса проводил его отца, почти бездыханного, в Мельянские аллеи.

Слух об аресте Эдмона как бонапартистского агента не замедлил разнестись по всему городу.

— Могли ли вы когда-нибудь поверить в подобное, любезный Данглар? — спросил г-н Моррель, когда, возвращаясь в порт, дабы разузнать у г-на де Вильфора, помощника прокурора, свежие вести о Дантесе, он нагнал своего бухгалтера и Кадрусса. — Могли ли вы почесть такое возможным?

— Помилуйте, я ведь говорил вам, — отвечал Данглар, — что находил весьма подозрительным то обстоятельство, что он бросал якорь у острова Эльба.

— И вы поверяли эти свои подозрения кому-либо, кроме меня?

— Отнюдь нет! — возразил Данглар. И прибавил вполголоса: — Вы ведь понимаете, что из-за вашего дядюшки, г-на Поликара Морреля, служившего при прежнем правительстве и не слишком-то скрывающего своих на сей счёт мыслей, вас крепко подозревают в том, будто вы сожалеете об отречении Наполеона. Я побоялся бы повредить и Эдмону, и вам самим, ежели бы поверил хоть единой душе свои опасения. Мне слишком хорошо ведомо, что хотя человек подчинённый, вроде меня, и обязан извещать судовладельца обо всём, что происходит, есть многое, что ему надлежит самым тщательным образом таить ото всех прочих.

— Хорошо сказано, Данглар, хорошо! — отвечал г-н Моррель. — Вы достойный малый; я уж и прежде подумывал о ваших выгодах на случай, ежели бы бедный Эдмон стал капитаном «Фараона».

— Возможно ли, что вы были так добры?

— Да, право; я ведь заранее осведомился у Дантеса, какого он о вас мнения и не будет ли он противиться тому, чтобы оставить вас в должности, ибо мне отчего-то приметилась некая холодность меж вами.

— И что же он ответил?

— Что он и впрямь полагает, будто ненароком обидел вас в некоем деле, о котором помянул лишь вскользь, не входя в подробности, но что всякий, кто пользуется доброю приязнью и доверием судовладельцев, будет пользоваться и его собственным расположением.

— Лицемер! — пробормотал Данглар.

— Бедный Дантес! — сказал Кадрусс. — Никто не станет отрицать, что он благородный молодой человек.

— Но покамест, — продолжал г-н Моррель, — «Фараон» остался без капитана.

— О, — отвечал Данглар, — коль скоро ближайшие три месяца нам всё равно не выйти из этой гавани, будем уповать, что к концу этого срока Дантеса выпустят на волю.

— Без сомнения; но что делать до тех пор?

— Я всецело к вашим услугам, господин Моррель, — отозвался Данглар. — Вам известно, что я способен управлять судном не хуже самого опытного капитана на всём флоте; а принять мои услуги вам тем выгоднее, что, когда Эдмона освободят из тюрьмы, на «Фараоне» не понадобится никаких иных перемен, кроме той, что Дантес и я вернёмся каждый на своё прежнее место.

— Благодарю вас, Данглар, — это сгладит все затруднения. Я безоговорочно облекаю вас правом немедля принять начальство над «Фараоном» и тщательно проследить за выгрузкой его товара. Личным невзгодам никогда не должно дозволяться вмешиваться в дела.

— На сей счёт будьте спокойны, господин Моррель; но полагаете ли вы, что нам позволят увидеть бедного Эдмона?

— Я извещу вас об этом тотчас, как повидаюсь с господином де Вильфором, коего постараюсь склонить в пользу Эдмона. Мне ведомо, что он ярый роялист; но, невзирая на это и на то, что он королевский прокурор, он человек такой же, как и мы, и, сдаётся мне, не из худых.

— Быть может, и так, — отвечал Данглар, — но я слыхал, что он честолюбив, а это скорее не в его пользу.

— Ну-ну, — возразил г-н Моррель, — там видно будет. А теперь ступайте скорее на борт, я вскоре присоединюсь к вам.

С этими словами достойный судовладелец покинул двух сообщников и направился в сторону Дворца правосудия.

— Видишь, — сказал Данглар, обращаясь к Кадруссу, — какой оборот приняло дело. Есть ли у тебя ещё охота вступаться за него?

— Ни малейшей, и всё же мне мнится чудовищным, что простая шутка привела к таким последствиям.

— Но кто, позволь спросить, учинил эту шутку? Не ты и не я, а Фернан; ты ведь прекрасно знал, что я бросил бумажку в угол комнаты, — да я, признаться, полагал, что и вовсе её изорвал.

— О нет, — отвечал Кадрусс, — за это я ручаюсь, ты этого не сделал. Хотел бы я сейчас видеть её так же ясно, как видел, когда она валялась вся смятая и скомканная в углу беседки.

— Ну что ж, если так, то, будь уверен, Фернан её подобрал и либо переписал, либо велел переписать; а может, он даже не потрудился её переписывать. Да, кстати, клянусь небом, он ведь мог послать и самое письмо! По счастью для меня, почерк был изменён.

— Так, стало быть, тебе было ведомо, что Дантес замешан в заговоре?

— Мне-то? Ничуть. Как я уже говорил, я полагал, что всё это не более чем шутка. Однако выходит, что я невзначай угодил в самую точку.

— И всё же, — рассуждал Кадрусс, — я дал бы немало, чтобы ничего подобного не случилось или чтобы, по крайности, я к тому не был причастен. Вот увидишь, Данглар, дело это выйдет злополучным для нас обоих.

— Вздор! Коли из этого выйдет какое зло, оно должно пасть на виновного; а виновный, как тебе известно, — Фернан. Как можем мы быть тут хоть сколько-нибудь замешаны? Всё, что нам надлежит делать, — это держать язык за зубами и хранить полное спокойствие, не проронив ни словечка ни единой живой душе; и ты увидишь, что гроза пройдёт стороной, ничуть нас не задев.

— Аминь! — отозвался Кадрусс, махнув рукой в знак прощания с Дангларом и направив стопы к аллее Мельян; он раскачивал головой из стороны в сторону и бормотал что-то на ходу, как человек, чей ум переполнен одной поглощающей мыслью.

— Итак, — сказал про себя Данглар, — всё до сих пор шло, как я того желал. Я — временный командир «Фараона», с уверенностью сделаться таковым навсегда, ежели этого глупца Кадрусса удастся уговорить придержать язык. Единственное, чего я страшусь, — это возможности освобождения Дантеса. Но ведь он в руках Правосудия; а оно, — прибавил он с усмешкой, — своего не упустит. — И с этими словами он прыгнул в лодку, приказав грести к «Фараону», где г-н Моррель условился с ним встретиться.