Глава 3 из 117

Глава 3. Каталанцы

За голой, изъеденной непогодой стеной, в какой-нибудь сотне шагов от того места, где двое друзей сидели, глядя вдаль и прислушиваясь, потягивая вино, лежала деревушка Каталаны. Некогда эта таинственная колония покинула Испанию и осела на той косе, где обитает и по сей день. Откуда она явилась — не знал никто, и говорила она на неведомом наречии. Один из её вожаков, разумевший провансальский язык, упросил марсельскую общину отдать им этот голый, бесплодный мыс, где они, подобно древним мореходам, вытащили на берег свои лодки. Просьбу уважили, и три месяца спустя вокруг двенадцати или пятнадцати судёнышек, что доставили сюда этих морских цыган, выросла небольшая деревушка. Эта деревушка, построенная на особый, живописный лад, наполовину мавританский, наполовину испанский, стоит и поныне, населённая потомками первых поселенцев, которые говорят на языке своих отцов. Три или четыре века прожили они на этом небольшом мысу, где обосновались, точно стая морских птиц, не смешиваясь с марсельским населением, заключая браки меж собою и храня свои исконные обычаи и наряд родины так же, как сберегли её язык.

Пусть же наши читатели последуют за нами по единственной улочке этой деревушки и войдут вместе с нами в один из домов, снаружи выжженный солнцем до того прекрасного цвета сухого листа, что свойствен здешним постройкам, а внутри выбеленный извёсткой, точно испанская posada. Молодая красавица с волосами чёрными, как смоль, и глазами бархатистыми, как у газели, стояла, прислонившись спиной к деревянной обшивке стены, и растирала в тонких, изящно вылепленных пальцах пучок вереска, обрывая цветки и роняя их на пол; руки её, обнажённые до локтя, смуглые, словно изваянные по образцу арлезианской Венеры, двигались с каким-то беспокойным нетерпением, а сама она постукивала по земле выгнутой гибкой ножкой, так что явственно проступала чистая и полная линия точёной икры в красном хлопчатом чулке с серо-голубой стрелкой. В трёх шагах от неё, сидя на стуле, который он раскачивал на двух ножках, опираясь локтем на старый, источенный червями стол, расположился высокий молодой человек лет двадцати или двадцати двух и глядел на неё с выражением, в котором досада мешалась с тревогой. Он вопрошал её глазами, но твёрдый, спокойный взгляд девушки укрощал его взор.

— Видишь, Мерседес, — сказал молодой человек, — вот и снова подходит Пасха; скажи мне, не самое ли это время для свадьбы?

— Я отвечала тебе сто раз, Фернан, и, право, надо быть очень уж бестолковым, чтобы спрашивать снова.

— Ну так повтори, повтори, умоляю, чтобы я наконец поверил! Скажи мне в сотый раз, что ты отвергаешь мою любовь, на которую благословила тебя мать. Дай мне понять раз и навсегда, что ты играешь моим счастьем, что жизнь моя или смерть для тебя ничто. Ах, десять лет мечтать о том, чтобы стать твоим мужем, Мерседес, и потерять эту надежду, единственную опору моего существования!

— По крайней мере, не я вселяла в тебя эту надежду, Фернан, — ответила Мерседес, — ты не можешь упрекнуть меня в малейшем кокетстве. Я всегда говорила тебе: «Я люблю тебя как брата, но не проси у меня ничего, кроме сестринской привязанности, ибо сердце моё принадлежит другому». Разве не так, Фернан?

— Да, всё это истинная правда, Мерседес, — ответил молодой человек. — Да, ты была со мной жестоко откровенна; но неужели ты забываешь, что у каталанцев браки меж своими — священный закон?

— Ты ошибаешься, Фернан; это не закон, а всего лишь обычай, и прошу тебя, не ссылайся на этот обычай в свою пользу. Тебя внесли в списки рекрутов, Фернан, и на свободе ты лишь по снисхождению, готовый в любую минуту быть призванным под ружьё. Став солдатом, что стал бы ты делать со мной, бедной сиротой, всеми покинутой, без гроша за душой, у которой только и есть, что полуразвалившаяся лачуга да несколько ветхих сетей — жалкое наследство, оставленное моим отцом матери, а матерью — мне? Она умерла год назад, и ты знаешь, Фернан, что я живу почти что подаянием. Порой ты делаешь вид, будто я тебе полезна, — но это лишь предлог, чтобы поделиться со мной уловом, и я принимаю его, Фернан, потому что ты сын брата моего отца, потому что мы росли вместе, а ещё более потому, что тебе было бы так больно, откажись я. Но я глубоко чувствую, что эта рыба, которую я хожу продавать и на выручку от которой покупаю лён для пряжи, — я остро чувствую, Фернан, что это подаяние.

— И пусть так, Мерседес; бедная и одинокая, ты мне милее, чем дочь первого судовладельца или богатейшего банкира Марселя! Чего желает наш брат, кроме доброй жены и рачительной хозяйки, и где мне искать их лучше, чем в тебе?

— Фернан, — ответила Мерседес, качая головой, — женщина становится плохой хозяйкой, и кто поручится, что она останется честной женою, если любит другого сильнее, чем мужа? Довольствуйся моей дружбой, ибо повторяю ещё раз: это всё, что я могу обещать, а обещать больше, чем в силах дать, я не стану.

— Я понимаю, — ответил Фернан, — ты умеешь терпеливо сносить собственную нищету, но боишься разделить мою. Что ж, Мерседес, любимый тобою, я бросил бы вызов судьбе; ты принесла бы мне удачу, и я разбогател бы. Я мог бы расширить своё рыбацкое дело, найти место приказчика на складе, а со временем и сам стать торговцем.

— Ничего этого ты не сможешь, Фернан; ты солдат, и если ты остаёшься в Каталанах, то лишь оттого, что нет войны; так оставайся же рыбаком и довольствуйся моей дружбой, раз большего я тебе дать не могу.

— Ну хорошо, я сделаю лучше, Мерседес. Я стану моряком; вместо наряда наших отцов, который тебе так противен, я надену лакированную шляпу, полосатую рубаху и синюю куртку с якорями на пуговицах. Разве не по нраву тебе будет такое платье?

— Что ты хочешь сказать? — спросила Мерседес, гневно сверкнув глазами. — Что ты хочешь сказать? Я тебя не понимаю.

— Я хочу сказать, Мерседес, что ты оттого так сурова и жестока со мной, что ждёшь кого-то в таком наряде; но, быть может, тот, кого ты ждёшь, непостоянен, а если и не он, так непостоянно море.

— Фернан! — вскричала Мерседес. — Я считала тебя добрым, но ошиблась! Фернан, это подло — призывать себе в помощь ревность и гнев Господень! Да, я не стану отрицать: я жду и люблю того, о ком ты говоришь; и если он не вернётся, я не стану, как ты внушаешь, винить его в непостоянстве, а скажу тебе, что он умер, любя меня, меня одну. — Девушка сделала гневное движение. — Я понимаю тебя, Фернан; ты хотел бы отомстить ему за то, что я тебя не люблю; ты скрестил бы свой каталанский нож с его кинжалом. Но к чему это привело бы? Потерять мою дружбу, если он будет побеждён, и увидеть, как эта дружба обратится в ненависть, если победишь ты. Поверь мне, искать ссоры с человеком — дурной способ понравиться женщине, которая этого человека любит. Нет, Фернан, ты не поддашься злым помыслам. Не в силах взять меня в жёны, ты удовольствуешься тем, что я буду тебе другом и сестрою; а к тому же, — прибавила она, и глаза её затуманились и увлажнились слезами, — подожди, подожди, Фернан; ты только что сказал, что море коварно, а он ушёл четыре месяца назад, и за эти четыре месяца бушевали страшные бури.

Фернан не ответил и не попытался остановить слёз, что струились по щекам Мерседес, хотя за каждую из этих слезинок он отдал бы кровь своего сердца; но слёзы эти лились по другому. Он поднялся, прошёлся взад и вперёд по лачуге, а затем, вдруг остановившись перед Мерседес, с горящими глазами и сжатыми кулаками, произнёс:

— Скажи, Мерседес, скажи раз и навсегда: таково твоё окончательное решение?

— Я люблю Эдмона Дантеса, — спокойно ответила девушка, — и никто, кроме Эдмона, никогда не станет моим мужем.

— И ты всегда будешь любить его?

— Пока жива.

Фернан уронил голову, как побеждённый, испустил вздох, похожий на стон, а затем, вдруг взглянув ей прямо в лицо, со стиснутыми зубами и раздувшимися ноздрями, сказал:

— Но если он мёртв…

— Если он мёртв, я умру тоже.

— Если он тебя забыл…

— Мерседес! — раздался снаружи радостный голос. — Мерседес!

— Ах! — воскликнула девушка, вспыхнув от восторга и прямо-таки подпрыгнув в избытке любви. — Видишь, он не забыл меня, вот же он! — И, бросившись к двери, она распахнула её со словами: — Сюда, Эдмон, я здесь!

Фернан, бледный и дрожащий, отпрянул, точно путник при виде змеи, и рухнул на стоявший рядом стул. Эдмон и Мерседес сжимали друг друга в объятиях. Жгучее марсельское солнце, хлынувшее в комнату сквозь распахнутую дверь, залило их потоком света. Поначалу они не видели ничего вокруг. Беспредельное счастье отгородило их от всего остального мира, и говорили они лишь отрывочными словами — теми, что суть признаки радости столь безмерной, что она кажется скорее выражением скорби. Вдруг Эдмон заметил мрачное, бледное и грозное лицо Фернана, обрисовавшееся в тени. Движением, в котором он и сам едва ли отдавал себе отчёт, молодой каталанец положил руку на нож, висевший у него на поясе.

— Ах, прошу прощения, — сказал Дантес, в свой черёд нахмурившись, — я не заметил, что нас здесь трое. — Затем, обернувшись к Мерседес, спросил: — Кто этот господин?

— Тот, кто станет твоим лучшим другом, Дантес, ибо он мой друг, мой двоюродный брат, мой брат; это Фернан — человек, которого после тебя, Эдмон, я люблю больше всех на свете. Разве ты его не помнишь?

— Помню! — сказал Дантес и, не выпуская руки Мерседес, зажатой в одной из своих, протянул другую каталанцу с сердечным видом. Но Фернан, вместо того чтобы ответить на этот дружеский жест, остался нем и недвижен, дрожа всем телом. Тогда Эдмон испытующе перевёл взгляд на смущённую и растерянную Мерседес, а затем снова на мрачного и грозного Фернана. Этот взгляд сказал ему всё, и гнев его вспыхнул.

— Я не знал, спеша к тебе, что встречу здесь врага.

— Врага! — вскричала Мерседес, гневно взглянув на двоюродного брата. — Врага в моём доме, говоришь ты, Эдмон! Если бы я в это поверила, я взяла бы тебя под руку и ушла с тобой в Марсель, оставив этот дом, чтобы никогда в него не возвращаться.

Глаза Фернана метнули молнию.

— И если с тобой случится какое-нибудь несчастье, дорогой Эдмон, — продолжала она с тем же спокойствием, которое доказало Фернану, что девушка прочла самые сокровенные глубины его зловещего умысла, — если с тобой случится несчастье, я поднимусь на самую вершину мыса Моржиу и брошусь с него вниз головой.

Фернан помертвел.

— Но ты обманываешься, Эдмон, — продолжала она. — Нет у тебя здесь никакого врага — тут нет никого, кроме Фернана, моего брата, который пожмёт твою руку как преданный друг.

И с этими словами девушка устремила властный взгляд на каталанца, и тот, словно завороженный им, медленно подошёл к Эдмону и протянул ему руку. Его ненависть, точно бессильная, хоть и яростная волна, разбилась о могучую власть, какую имела над ним Мерседес. Но едва он коснулся руки Эдмона, как почувствовал, что сделал всё, на что был способен, и стремглав выбежал из дома.

— О! — воскликнул он, неистово бросаясь прочь и рвя на себе волосы. — О, кто избавит меня от этого человека? Несчастный, несчастный я!

— Эй, каталанец! Эй, Фернан! Куда ты бежишь? — окликнул чей-то голос.

Молодой человек вдруг остановился, огляделся и увидел Кадрусса, сидевшего за столом с Дангларом под навесом из зелени.

— Ну, — сказал Кадрусс, — что же ты не подойдёшь? Неужто так торопишься, что и словом с друзьями перемолвиться некогда?

— Особенно когда перед ними ещё полная бутылка, — прибавил Данглар. Фернан посмотрел на обоих ошалелым взглядом, но не сказал ни слова.

— Он словно не в себе, — заметил Данглар, толкнув Кадрусса коленом. — Уж не ошиблись ли мы, и Дантес торжествует вопреки всему, во что мы верили?

— Что ж, надо это разузнать, — ответил Кадрусс и, обернувшись к молодому человеку, сказал: — Ну как, каталанец, надумал ты наконец?

Фернан отёр пот, струившийся у него со лба, и медленно вошёл под навес, чья тень словно вернула некоторое спокойствие его чувствам, а прохлада — некоторую свежесть его изнурённому телу.

— Добрый день, — сказал он. — Вы меня звали, не так ли? — И он не столько сел, сколько повалился на одну из скамей, окружавших стол.

— Я позвал тебя потому, что ты бежал как безумный, и я побоялся, как бы ты не кинулся в море, — сказал Кадрусс, смеясь. — Помилуй, когда у человека есть друзья, они на то и нужны, чтобы не только поднести ему стакан вина, но и удержать его от того, чтобы он понапрасну не хлебнул три-четыре пинты воды!

Фернан издал стон, похожий на рыдание, и уронил голову на руки, опершись локтями о стол.

— Ну что ж, Фернан, должен сказать, — начал разговор Кадрусс с той грубоватостью простолюдина, у которого любопытство губит всякую дипломатию, — вид у тебя точь-в-точь как у отвергнутого влюблённого. — И он разразился хриплым смехом.

— Полно! — сказал Данглар. — Такой молодец не рождён для несчастий в любви. Ты насмехаешься над ним, Кадрусс.

— Вовсе нет, — ответил тот, — ты только послушай, как он вздыхает! Ну же, ну, Фернан, — сказал Кадрусс, — подними голову и отвечай нам. Невежливо не отвечать друзьям, которые справляются о твоём здоровье.

— Со здоровьем у меня всё в порядке, — сказал Фернан, сжимая кулаки, но не поднимая головы.

— Видишь ли, Данглар, — сказал Кадрусс, подмигивая приятелю, — дело вот в чём: Фернан, которого ты тут видишь, славный и храбрый каталонец, один из лучших рыбаков Марселя, и влюблён он в одну прекрасную девушку по имени Мерседес; но, к несчастью, выходит так, что эта прекрасная девушка влюблена в помощника капитана с «Фараона»; а так как «Фараон» нынче пришёл — ну, ты и сам понимаешь!

— Нет, не понимаю, — сказал Данглар.

— Бедняга Фернан получил отставку, — продолжал Кадрусс.

— Ну и что с того? — сказал Фернан, поднимая голову и глядя на Кадрусса, как человек, который ищет, на ком бы сорвать злость. — Мерседес ведь ни перед кем не обязана отчётом, разве нет? Разве она не вольна любить того, кого пожелает?

— О, если ты так на это смотришь, — сказал Кадрусс, — тогда дело другое. А я-то думал, что ты каталонец; мне говорили, что каталонцы не из тех, кто позволит сопернику себя вытеснить. Мне даже рассказывали, что уж кто-кто, а Фернан страшен в своей мести.

Фернан жалко усмехнулся.

— Влюблённый никогда не бывает страшен, — сказал он.

— Бедняга! — заметил Данглар, притворяясь, будто от всей души жалеет молодого человека. — Что ж поделаешь, он ведь не ждал, что Дантес вернётся так внезапно, — думал, может, что тот умер или изменил ему! Такие удары всегда переносятся тяжелее, когда обрушиваются нежданно.

— Ах, ma foi, при любых обстоятельствах! — сказал Кадрусс, который пил, не переставая говорить, и на которого винные пары уже начинали действовать. — При любых обстоятельствах Фернан не единственный, кому не по душе счастливое прибытие Дантеса; не так ли, Данглар?

— Верно, ты прав; и я сказал бы, что это прибытие не принесёт ему добра.

— Ну да ладно, — отвечал Кадрусс, наливая стакан вина Фернану и наполняя свой в восьмой или девятый раз, тогда как Данглар едва пригубил своё, — ну да ладно, а тем временем он женится на Мерседес — на прелестной Мерседес; по крайней мере, за этим он и вернулся.

Всё это время Данглар не сводил пронзительного взгляда с молодого человека, в сердце которого слова Кадрусса падали, точно расплавленный свинец.

— А когда же свадьба? — спросил он.

— О, она ещё не назначена! — пробормотал Фернан.

— Нет, но будет назначена, — сказал Кадрусс, — так же верно, как то, что Дантес станет капитаном «Фараона», — а, Данглар?

Данглар вздрогнул от этого неожиданного удара и обернулся к Кадруссу, вглядываясь в его лицо, чтобы понять, был ли выпад умышленным; но он не прочёл ничего, кроме зависти, на лице, уже отупевшем и огрубевшем от пьянства.

— Что ж, — сказал он, наполняя стаканы, — выпьем за капитана Эдмона Дантеса, супруга прекрасной каталонки!

Кадрусс нетвёрдой рукой поднёс стакан к губам и разом осушил его. Фернан швырнул свой оземь.

— Э, э, э! — забормотал Кадрусс. — Что это я вижу вон там, у стены, в стороне Каталан? Погляди, Фернан, у тебя глаза получше моих. Мне, кажется, двоится в глазах. Знаешь, вино обманщик; но я бы сказал, что это двое влюблённых идут бок о бок, рука об руку. Прости меня Господи, они и не знают, что мы их видим, и, право же, целуются!

Данглар не упускал ни одного укола, что терзал Фернана.

— Ты их знаешь, Фернан? — спросил он.

— Да, — тихо ответил тот. — Это Эдмон и Мерседес!

— А, вот оно что! — сказал Кадрусс. — А я-то их и не узнал! Эй, Дантес! Эй, красавица! Идите-ка сюда да скажите нам, когда свадьба, потому что Фернан вон такой упрямец, что не желает нам говорить.

— Да замолчишь ли ты? — сказал Данглар, делая вид, будто удерживает Кадрусса, который с упорством пьяного высунулся из беседки. — Постарайся держаться на ногах и не мешай влюблённым любезничать. Взгляни-ка на Фернана да бери с него пример; вот кто ведёт себя как подобает!

Фернан, доведённый, должно быть, до предела, уязвляемый Дангларом, как бык бандерильями, готов был уже вырваться наружу; ибо он поднялся со скамьи и, казалось, собирался с духом, чтобы кинуться на своего соперника, когда Мерседес, улыбающаяся и грациозная, подняла свою прелестную головку и посмотрела на них ясными, лучистыми глазами. При этом Фернан вспомнил её угрозу умереть, если умрёт Эдмон, и снова тяжело опустился на скамью. Данглар оглядел обоих по очереди — одного, отупевшего от вина, другого, сражённого любовью.

— Ничего я не добьюсь от этих глупцов, — пробормотал он, — и мне совсем не по себе сидеть тут между пьяницей и трусом. Вот завистник, который наливается вином, тогда как ему следовало бы лелеять свою злобу, а вот дурак, у которого из-под самого носа увели любимую женщину, а он ноет, точно большой ребёнок. И всё же у этого каталонца глаза сверкают, как у мстительных испанцев, сицилийцев и калабрийцев, а у другого кулаки, каких довольно, чтобы одним ударом свалить быка. Нет сомнений, звезда Эдмона восходит, и он женится на этой красавице; он станет капитаном и будет смеяться над всеми нами, если только... — зловещая усмешка скользнула по губам Данглара, — если только я не приложу к этому руку, — прибавил он.

— Эй! — продолжал Кадрусс, приподнимаясь и упираясь кулаком в стол. — Эй, Эдмон! Ты что, не видишь своих друзей или уж слишком заважничал, чтобы с ними заговорить?

— Нет, любезный друг! — отвечал Дантес. — Я не заважничал, я счастлив, а счастье, думается мне, ослепляет сильнее, чем гордость.

— А, вот это уже объяснение! — сказал Кадрусс. — Как поживаете, госпожа Дантес?

Мерседес чинно присела и сказала:

— Это ещё не моё имя, а у нас на родине, говорят, называть девушку именем её жениха, прежде чем он станет её мужем, — дурная примета. Так что зовите меня Мерседес, будьте любезны.

— Надо простить нашего доброго соседа Кадрусса, — сказал Дантес, — он так легко ошибается.

— Стало быть, свадьба состоится немедля, господин Дантес? — сказал Данглар, кланяясь молодой чете.

— Как можно скорее, господин Данглар; сегодня все приготовления будут улажены у моего отца, а завтра или, самое позднее, послезавтра — свадебный пир здесь, в «Резерве». Надеюсь, друзья мои будут при этом; то есть вы приглашены, господин Данглар, и ты, Кадрусс.

— А Фернан? — сказал Кадрусс, посмеиваясь. — Фернан тоже приглашён?

— Брат моей жены — мой брат, — сказал Эдмон, — и мы с Мерседес очень огорчились бы, если бы его не было с нами в такую минуту.

Фернан открыл было рот, чтобы ответить, но голос замер у него на губах, и он не смог вымолвить ни слова.

— Сегодня приготовления, завтра или послезавтра — обряд! Вы что-то торопитесь, капитан!

— Данглар, — сказал Эдмон с улыбкой, — я скажу вам то же, что Мерседес только что сказала Кадруссу: «Не давайте мне звания, которое мне не принадлежит»; это может принести мне несчастье.

— Прошу прощения, — отвечал Данглар, — я лишь заметил, что вы, кажется, спешите, а времени у нас вдоволь; «Фараон» раньше чем через три месяца снова в море не выйдет.

— Мы всегда спешим быть счастливыми, господин Данглар; ибо, когда долго страдаешь, с большим трудом верится в удачу. Но не одно себялюбие торопит меня; мне надо ехать в Париж.

— Вот как? В Париж! И вы там будете впервые, Дантес?

— Да.

— У вас там дело?

— Не моё; последнее поручение бедного капитана Леклера; вы знаете, о чём я, Данглар, — это дело святое. К тому же я потрачу лишь время на дорогу туда и обратно.

— Да, да, понимаю, — сказал Данглар, а затем вполголоса прибавил: — В Париж, не иначе как вручить письмо, которое дал ему маршал. Ага, это письмо наводит меня на мысль — превосходную мысль! Ага, Дантес, друг мой, ты ещё не значишься под первым номером на славном корабле «Фараон»! — Потом, оборотясь к Эдмону, который уже уходил, он крикнул: — Счастливого пути!

— Благодарю, — сказал Эдмон, дружески кивнув, и оба влюблённых пошли дальше своей дорогой, спокойные и радостные, будто сами избранники небес.