Яд фамильного кольца

Мы встретились на аукционе, где он торговался за медальон моей прабабушки — единственную вещь, уцелевшую после того, как его дед уничтожил всё, что принадлежало нашей семье.

Я знала его имя раньше, чем увидела лицо. Ратмиров. Одно это слово в нашем доме произносили как проклятие. Три поколения вражды, суды, разорённые дела, сломанные судьбы. Моя мать до сих пор не может произнести эту фамилию без того, чтобы её руки не сжались в кулаки.

Но когда он повернулся ко мне — с тёмными, почти чёрными глазами, в которых плавилось что-то, похожее на вызов, — я поняла: ненавидеть его будет сложнее, чем я думала.

— Лот номер сорок семь, — объявил аукционист. — Серебряный медальон с гранатовой вставкой, середина девятнадцатого века.

Моё сердце остановилось. Я видела этот медальон на единственной сохранившейся фотографии прабабушки Елены — овальный, тёплый, с крохотным гранатом, похожим на каплю застывшей крови. Мама рассказывала, что он исчез вместе со всем остальным, когда Ратмировы забрали наш фамильный дом.

Я подняла табличку.

И он — тоже.

Наши взгляды столкнулись через зал, как клинки. Он узнал меня. Я это почувствовала по тому, как дрогнул уголок его губ — не улыбка, нет. Что-то более опасное.

Торги длились семь минут. Цена взлетела втрое. Каждый раз, когда он поднимал табличку, он смотрел на меня — не на аукциониста, не на медальон на экране. На меня. Словно торговался не за вещь, а за что-то между нами.

Я выиграла.

Когда я выходила из зала, прижимая к груди бархатный футляр, он ждал меня у колонны в вестибюле. Прислонился к мрамору так, будто весь этот особняк принадлежал ему. Впрочем, зная Ратмировых, возможно, так и было.

— Марина Вернадская, — произнёс он моё имя так, будто пробовал его на вкус. — Поздравляю с покупкой.

— Это покупка того, что и так принадлежит моей семье.

— Ваша семья считает, что весь мир ей принадлежит. Фамильная черта.

Я должна была уйти. Развернуться и уйти. Вместо этого я шагнула ближе.

— А ваша семья считает, что может забрать этот мир. Тоже фамильная черта.

Он наклонился ко мне. Я почувствовала запах — кожа, табак, что-то хвойное и горькое. Запах, который не должен был мне нравиться.

— Илья, — сказал он, протянув руку. — Просто Илья. Без фамилий. На один вечер.

Я не пожала его руку. Но и не ушла.

***

Мы оказались в ресторане на крыше, где город внизу мерцал, как рассыпанные угли. Я не помню, как согласилась. Помню только, что он шёл рядом, и расстояние между нами — эти тридцать сантиметров воздуха — казалось наэлектризованным.

Он заказал вино. Я заказала воду. Он усмехнулся.

— Боитесь потерять контроль?

— Рядом с Ратмировым? Всегда.

— Мы же договорились — без фамилий.

— Мы ни о чём не договаривались, Илья.

Он смотрел на меня поверх бокала, и в его глазах отражались огни города — рыжие, багровые, как то самое гранатовое зерно в медальоне.

— Знаете, зачем я хотел этот медальон? — спросил он.

— Чтобы забрать последнее, что у нас осталось.

— Нет. — Он поставил бокал. — Чтобы вернуть. Лично. Вам.

Тишина. Где-то внизу гудели машины. Ветер шевельнул пламя свечи между нами, и его тень качнулась, на мгновение накрыв мою руку на столе.

— Зачем? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотела.

— Потому что я видел вашу фотографию, когда разбирал архив деда. Вы были в газетной вырезке — выпуск юридического факультета. И рядом — копия той старой фотографии, где ваша прабабушка в этом медальоне. Он вырезал обе и хранил вместе.

Меня бросило в холод.

— Ваш дед следил за нами?

— Мой дед был одержим вашей семьёй. Как и мой отец. Как, видимо, и я. — Он произнёс это без улыбки, без тени иронии. Как диагноз.

Я встала из-за стола. Стул скрипнул по плитке.

— Это нездорово.

— Согласен.

Но он тоже встал. И снова оказался слишком близко. Я чувствовала тепло, исходившее от него, — или это мне горело лицо.

— Марина.

— Не произносите моё имя так.

— Как?

— Как будто оно ваше.

Он не отступил. Но и не приблизился. Просто стоял, и между нами гудело что-то, чему я не знала названия. Или знала, но боялась произнести.

***

Медальон я открыла дома, в три часа ночи, когда не могла уснуть. Внутри оказалась не фотография прабабушки, как я ожидала.

Там была записка. Пожелтевшая, с обтрёпанными краями. Почерк — мелкий, нервный, мужской.

«Елена, мне не хватит жизни, чтобы заслужить твоё прощение. Но этот медальон я сохраню. Пусть он напоминает мне о единственной женщине, ради которой я бы предал собственную кровь. Твой навсегда — А.Р.»

А.Р.

Александр Ратмиров. Его прадед.

Мои руки дрожали, когда я перечитывала записку в третий, в пятый раз. Вражда, которой нас учили с детства, — что, если она началась не с ненависти? Что, если она началась с любви, которая пошла не так?

Телефон зазвонил. Незнакомый номер. Я знала, кто это, ещё до того, как ответила.

— Вы нашли записку, — сказал Илья. Не спросил. Констатировал.

— Вы знали, что она там.

— Да.

— Почему не сказали?

Пауза. Потом — тихо, почти шёпотом:

— Потому что мне нужно было, чтобы вы прочли это сами. Чтобы поняли: то, что между нашими семьями — это не только ненависть. Никогда не было только ненавистью.

Я закрыла глаза. Медальон в моей руке был тёплым, словно кто-то держал его до меня.

— Мы не можем, — прошептала я.

— Я знаю.

— Моя мать никогда не простит.

— И мой отец.

Снова тишина. Город за окном шуршал, как море.

— Завтра, — сказал он. — В ботаническом саду. Там есть розарий, который никто не посещает зимой. Я хочу показать вам кое-что. Вторую часть этой истории.

— Какую часть?

— Ту, где всё можно исправить. Или ту, где всё станет только хуже. Зависит от нас.

Я должна была сказать «нет». Это было бы правильно, безопасно, разумно. Это было бы именно то, чему меня учили. Вернадские не разговаривают с Ратмировыми. Вернадские не встречаются с Ратмировыми. Вернадские не чувствуют к Ратмировым ничего, кроме презрения.

Но я чувствовала. И это пугало меня сильнее, чем три поколения вражды.

— Хорошо, — сказала я и повесила трубку, прежде чем успела передумать.

Медальон лежал в моей ладони, тёплый и тяжёлый, как чужое сердце. Записка столетней давности — как предупреждение или как благословение. Я ещё не решила.

За окном город уходил в ночь, и где-то в его лабиринтах, в нескольких километрах от меня, человек с фамилией-проклятием тоже не спал. И я знала — знала с той пугающей ясностью, которая приходит только в три часа ночи, — что завтра в пустом зимнем розарии я переступлю черту, из-за которой не возвращаются.

Гранатовое зерно в медальоне тускло мерцало в свете ночника — как маленький красный глаз, который видел всё: и первую запретную любовь наших предков, и нашу. И точно знал, чем это закончится.

А я — нет.