第17章 共38章

ГЛАВА XVII

Прошла неделя, а о мистере Рочестере не было ни слуху ни духу; минуло десять дней, и он всё не возвращался. Миссис Фэйрфакс говорила, что не удивится, если он прямо из Лиса отправится в Лондон, а оттуда на континент, и целый год не покажет своего лица в Торнфилде; ему нередко случалось покидать поместье столь же внезапно и неожиданно. Услыхав это, я ощутила, как странный холодок стиснул мне сердце и оно словно оборвалось. Я и в самом деле позволила себе поддаться тошнотворному чувству разочарования; но, собравшись с мыслями и вспомнив свои правила, тотчас призвала свои ощущения к порядку; и удивительно, как быстро я справилась с этим минутным помрачением — как рассеяла заблуждение, будто передвижения мистера Рочестера могут сколько-нибудь живо меня касаться. Не то чтобы я унижала себя рабским сознанием собственного ничтожества — напротив, я просто сказала себе:

— Тебе нет никакого дела до хозяина Торнфилда, кроме того, что ты получаешь от него жалованье за обучение его воспитанницы и должна быть благодарна за то уважительное и доброе обращение, на какое, исполняя свой долг, вправе рассчитывать. Знай же, что это единственная связь, которую он всерьёз признаёт между тобою и собою; так не делай же его предметом своих тонких чувств, восторгов, мук и прочего в том же роде. Он не твоего круга; держись своей касты и имей довольно самоуважения, чтобы не расточать любовь всего сердца, всей души и всех сил там, где такой дар не нужен и был бы отвергнут с презрением.

Я спокойно продолжала свои дневные занятия; но то и дело в голове моей смутно мелькали доводы, почему мне следовало бы покинуть Торнфилд; и я невольно составляла в уме объявления и предавалась размышлениям о новых местах: этих мыслей я не гнала — пусть себе прорастают и приносят плоды, если могут.

Мистер Рочестер отсутствовал уже более двух недель, когда почта доставила миссис Фэйрфакс письмо.

— Это от хозяина, — сказала она, взглянув на адрес. — Теперь-то, полагаю, мы узнаем, ждать ли нам его возвращения.

И пока она ломала печать и пробегала глазами послание, я продолжала пить свой кофе (мы сидели за завтраком): он был горяч, и этому обстоятельству я приписала жаркий румянец, внезапно вспыхнувший на моём лице. Отчего дрожала моя рука и отчего я невольно расплескала половину чашки на блюдце, я предпочла не задумываться.

— Право, порой мне кажется, что мы живём слишком тихо; но теперь-то нам грозит вдоволь хлопот — по крайней мере, на некоторое время, — сказала миссис Фэйрфакс, всё ещё держа записку перед очками.

Прежде чем позволить себе просить объяснений, я завязала тесёмку на передничке Адель, которая случайно развязалась; дав девочке ещё одну булочку и наполнив её кружку молоком, я небрежно спросила:

— Мистер Рочестер, надо думать, вернётся не скоро?

— Напротив — через три дня, пишет он; это будет в следующий четверг; и притом не один. Не знаю, сколько знатных гостей из Лиса приедут с ним; он велит приготовить все лучшие спальни, а библиотеку и гостиные вычистить; я должна нанять побольше кухонной прислуги из «Джорджа» в Милкоте и откуда только смогу; дамы привезут своих горничных, а джентльмены — камердинеров, так что дом будет полон.

И миссис Фэйрфакс, наскоро проглотив завтрак, поспешила приступить к делу.

Три дня прошли, как она и предрекала, в достаточных хлопотах. Мне казалось, что все комнаты в Торнфилде безупречно чисты и прекрасно убраны; но, видно, я ошибалась. Наняли трёх работниц; и такого мытья, чистки щётками, обтирания краски и выбивания ковров, такого снимания и развешивания картин, такого наведения блеска на зеркала и люстры, такого разжигания огня в спальнях и проветривания простынь и перин у очагов я не видывала ни прежде, ни после. Адель совсем одичала среди всей этой суматохи: приготовления к приёму гостей и ожидание их прибытия, казалось, приводили её в исступлённый восторг. Она заставила Софи пересмотреть все свои «туалеты», как она называла платьица; подновить те, что «passées», и проветрить и разложить новые. Сама же она только и делала, что скакала по парадным комнатам, прыгала на кровати и спрыгивала с них, валялась на матрасах и грудах валиков и подушек перед огромными очагами, гудевшими в трубах. От учебных занятий её освободили: миссис Фэйрфакс призвала меня себе на подмогу, и я целыми днями торчала в кладовой, помогая (или мешая) ей и кухарке; училась готовить кремы, творожные ватрушки и французские пирожные, шпиговать дичь и украшать блюда с десертами.

Общество ожидали в четверг под вечер, к обеду, назначенному на шесть часов. За всё это время у меня не было досуга нянчиться с химерами; и, полагаю, я была деятельна и весела не хуже всякого другого — за исключением Адель. И всё же порой моя бодрость получала охлаждающий отпор, и меня, помимо воли, отбрасывало в область сомнений, дурных предчувствий и мрачных догадок. Это случалось, когда мне доводилось видеть, как дверь лестницы на третий этаж (в последнее время всегда запертая) медленно отворяется и пропускает фигуру Грейс Пул в чопорном чепце, белом переднике и косынке; когда я следила, как она скользит по галерее, приглушая свою тихую поступь войлочными туфлями; когда я видела, как она заглядывает в суетливые, перевёрнутые вверх дном спальни, — быть может, обронит словечко работнице о том, как правильно чистить каминную решётку, или мраморную полку, или выводить пятна с оклеенных обоями стен, — и проходит дальше. Так она спускалась на кухню раз в день, съедала свой обед, выкуривала у очага скромную трубочку и возвращалась к себе, унося кружку портера для собственного утешения в своё угрюмое верхнее убежище. Лишь один час из двадцати четырёх проводила она внизу, среди прочей прислуги; всё остальное время протекало в какой-то низкой, дубовой комнате второго этажа: там она сидела и шила — и, вероятно, уныло посмеивалась про себя, — одинокая, как узник в подземелье.

Всего же удивительнее было то, что ни одна душа в доме, кроме меня, не замечала её привычек и, казалось, ничуть им не дивилась: никто не обсуждал её положения или занятия; никто не жалел её уединения и отчуждённости. Правда, однажды я нечаянно подслушала часть разговора между Лией и одной из работниц, где предметом была Грейс. Лия что-то говорила, чего я не расслышала, а работница заметила:

— Ей ведь, поди, хорошо платят?

— Да, — ответила Лия, — хотела бы я получать столько же; не то чтобы на моё жалованье было грех жаловаться — в Торнфилде не скупятся; но оно и на пятую часть не дотягивает до того, что получает миссис Пул. А она откладывает: каждый квартал ездит в банк в Милкоте. Не удивлюсь, если она уже накопила довольно, чтобы жить независимо, вздумай она уйти; но, полагаю, она привыкла к этому месту; да и нет ей ещё сорока, а сама крепкая и на всё способная. Рано ей бросать работу.

— Мастерица она своего дела, надо думать, — сказала работница.

— Ах! — своё дело она знает, как никто, — многозначительно подхватила Лия, — и не всякому её место по плечу — ни за какие деньги, что она получает.

— Уж это верно! — прозвучал ответ. — А хозяин-то, интересно...

Работница хотела было продолжить; но тут Лия обернулась и заметила меня и мигом толкнула локтем свою собеседницу.

— Разве она не знает? — расслышала я шёпот работницы.

Лия покачала головой, и разговор, разумеется, оборвался. Из всего этого я вынесла лишь одно: что в Торнфилде есть какая-то тайна и что от участия в этой тайне меня намеренно отстраняют.

Настал четверг: вся работа была окончена ещё накануне вечером; ковры расстелены, полог кроватей подобран фестонами, ослепительно белые покрывала разложены, туалетные столики убраны, мебель натёрта, цветы расставлены в вазах: и спальни, и залы выглядели свежими и сияющими, насколько это под силу человеческим рукам. Прихожая тоже была вымыта; большие резные часы, а равно ступени и перила лестницы отполированы до стеклянного блеска; в столовой на буфете ослепительно сверкало серебро; в гостиной и будуаре повсюду цвели вазы с экзотическими растениями.

Наступил вечер: миссис Фэйрфакс облачилась в своё лучшее платье из чёрного атласа, надела перчатки и золотые часы, ибо на её долю выпало встречать гостей — провожать дам в их комнаты и так далее. Адель тоже пожелали нарядить, хотя я полагала, что у неё мало шансов быть представленной обществу, по крайней мере в этот день. Однако, чтобы ей угодить, я позволила Софи облечь её в одно из коротких пышных кисейных платьиц. Что до меня, мне не было нужды переодеваться; меня не должны были вызывать из моего убежища — классной комнаты, ибо теперь она сделалась для меня именно убежищем — «весьма приятным приютом в час невзгод».

День выдался мягкий и ясный, весенний — один из тех дней, что в конце марта или начале апреля восходят, сияя, над землёю, точно вестники лета. Теперь он клонился к закату; но вечер был даже тёплым, и я сидела за работой в классной комнате при отворённом окне.

— Уже поздно, — сказала миссис Фэйрфакс, входя в шуршащем великолепии. — Хорошо, что я велела подать обед часом позже времени, назначенного мистером Рочестером; ведь теперь уже седьмой час. Я послала Джона к воротам поглядеть, не видно ли чего на дороге: оттуда далеко видно в сторону Милкота. — Она подошла к окну. — Вот и он! — сказала она. — Ну что, Джон, — крикнула она, высунувшись, — есть новости?

— Едут, сударыня, — прозвучал ответ. — Через десять минут будут здесь.

Адель подлетела к окну. Я последовала за ней, стараясь держаться сбоку, чтобы, укрывшись за занавеской, видеть, оставаясь невидимой.

Десять минут, назначенные Джоном, показались очень долгими, но наконец послышался стук колёс; четыре всадника проскакали по подъездной аллее, а вслед за ними подкатили два открытых экипажа. Развевающиеся вуали и колышущиеся плюмажи наполняли экипажи; двое из кавалеров были молодые, щеголеватые джентльмены; третьим был мистер Рочестер на своём вороном коне Мезруре, а перед ним резвился Пилот; рядом с ним ехала дама, и они двое возглавляли кавалькаду. Её пурпурная амазонка почти касалась земли, вуаль длинно струилась на ветру; сквозь её прозрачные складки, сливаясь с ними и поблёскивая, отливали пышные иссиня-чёрные локоны.

— Мисс Ингрэм! — воскликнула миссис Фэйрфакс и поспешила прочь, на свой пост внизу.

Кавалькада, следуя изгибу аллеи, быстро обогнула угол дома, и я потеряла её из виду. Адель принялась проситься вниз; но я усадила её к себе на колени и дала ей понять, что ни под каким видом не должна и помышлять о том, чтобы показаться на глаза дамам — ни теперь, ни в другой раз, — если только за нею особо не пришлют: что мистер Рочестер очень рассердится и прочее. «Несколько невольных слёз она пролила», услыхав это; но, когда я приняла весьма строгий вид, она согласилась наконец их утереть.

Из прихожей теперь доносилось радостное оживление: низкие голоса джентльменов и серебристые голоса дам гармонично сливались, и отчётливее всего, хотя и негромко, звучал звучный голос хозяина Торнфилд-Холла, приветствовавшего под своим кровом прекрасных и учтивых гостей. Затем лёгкие шаги поднялись по лестнице; послышалось порхание по галерее, тихий весёлый смех, хлопанье дверей — и на время всё стихло.

— Elles changent de toilettes, — сказала Адель, которая, чутко прислушиваясь, следила за каждым движением; и она вздохнула.

— Chez maman, — сказала она, — quand il y avait du monde, je le suivais partout, au salon et à leurs chambres; souvent je regardais les femmes de chambre coiffer et habiller les dames, et c'était si amusant: comme cela on apprend.

— Ты не проголодалась, Адель?

— Mais oui, mademoiselle: voilà cinq ou six heures que nous n'avons pas mangé.

— Ну что ж, пока дамы у себя в комнатах, я рискну спуститься и раздобуду тебе чего-нибудь поесть.

И, осторожно выбравшись из своего убежища, я отыскала чёрную лестницу, что вела прямо на кухню. Всё в этой части дома было объято огнём и суетой; суп и рыба находились в последней стадии приготовления, а кухарка склонялась над своими котлами в таком расположении духа и тела, что, казалось, вот-вот вспыхнет сама собою. В людской у огня стояли и сидели двое кучеров и трое лакеев; горничные, надо полагать, были наверху при своих госпожах; новая прислуга, нанятая в Милкоте, суетилась повсюду. Пробравшись сквозь этот хаос, я наконец достигла кладовой; там я завладела холодной курицей, караваем хлеба, несколькими пирожками, парой тарелок, ножом и вилкой: с этой добычей я поспешно ретировалась. Я уже вернулась в галерею и как раз затворяла за собою заднюю дверь, когда усилившийся гул возвестил мне, что дамы вот-вот выйдут из своих комнат. Пройти в классную, минуя двери некоторых из них, не рискуя быть застигнутой с моим грузом провизии, я не могла; и потому замерла на этом конце галереи, где, за отсутствием окон, было темно — теперь совсем темно, ибо солнце село и сгущались сумерки.

Вскоре комнаты одна за другой отпустили своих прекрасных обитательниц: каждая выходила весело и легко, в платье, мерцавшем сквозь сумрак. Мгновение они стояли, сгрудившись, на другом конце галереи, беседуя приглушёнными, мелодичными и оживлёнными голосами; затем спустились по лестнице почти так же бесшумно, как светлый туман скатывается с холма. Их общий вид оставил во мне впечатление той высокородной изысканности, какого мне ещё никогда не доводилось испытывать.

Адель я застала за дверью классной, которую она держала приоткрытой, подглядывая в щель.

— Какие красивые дамы! — вскричала она по-английски. — Ах, как бы мне хотелось к ним пойти! Как вы думаете, мистер Рочестер пришлёт за нами потом, после обеда?

— Нет, милочка, вряд ли; у мистера Рочестера сейчас голова занята другим. Забудь про дам на сегодня; может быть, ты увидишь их завтра. А вот и твой обед.

Она и в самом деле проголодалась, так что курица и пирожные на время отвлекли её. Хорошо, что я успела запастись этой провизией, иначе и она, и я, и Софи, которой я уделила долю из нашей трапезы, рисковали остаться вовсе без обеда: внизу все были слишком заняты, чтобы вспомнить о нас. Десерт подали лишь после девяти, а в десять лакеи всё ещё сновали туда-сюда с подносами и кофейными чашками. Я позволила Адели лечь гораздо позже обычного, потому что она объявила, будто уснуть решительно невозможно, пока внизу без конца хлопают двери и кругом царит суета. Кроме того, прибавила она, а вдруг от мистера Рочестера придёт весточка, когда она уже разденется, — «et alors quel dommage!»

Я рассказывала ей сказки, покуда она соглашалась слушать; а потом, для разнообразия, вывела её в галерею. Лампа в холле была теперь зажжена, и Адель забавлялась, перегибаясь через балюстраду и наблюдая, как слуги снуют взад и вперёд. Когда вечер уже совсем сгустился, из гостиной, куда перенесли фортепиано, донеслись звуки музыки; мы с Аделью уселись на верхней ступеньке лестницы, чтобы послушать. Вскоре с полнозвучными аккордами инструмента слился голос — пела дама, и ноты её звучали очень нежно. За соло последовал дуэт, а затем весёлая застольная песня; в промежутках всё заполнял отрадный гул оживлённой беседы. Я слушала долго, и вдруг обнаружила, что весь мой слух поглощён разбором этой мешанины звуков, что я пытаюсь уловить среди сумбура голосов голос мистера Рочестера; а когда мне это удалось — а удалось довольно скоро, — то тотчас явилась новая задача: сложить эти неразборчивые от расстояния звуки в слова.

Часы пробили одиннадцать. Я взглянула на Адель — её головка склонилась к моему плечу, глаза отяжелели; тогда я взяла её на руки и унесла в постель. Было уже около часа ночи, когда джентльмены и дамы разошлись по своим комнатам.

Следующий день выдался столь же погожим, как и предыдущий; общество посвятило его прогулке к какой-то достопримечательности в окрестностях. Выехали они рано поутру: одни верхом, остальные в экипажах; я была свидетельницей и отъезда, и возвращения. Мисс Ингрэм, как и прежде, была единственной наездницей среди дам; и, как и прежде, мистер Рочестер скакал подле неё; оба они держались немного поодаль от остальных. Я указала на это обстоятельство миссис Фэйрфакс, стоявшей вместе со мною у окна.

— Вы говорили, будто едва ли они помышляют о браке, — сказала я, — но ведь мистер Рочестер явно предпочитает её всем прочим дамам.

— Что ж, пожалуй; несомненно, он ею восхищается.

— И она им, — прибавила я. — Взгляните, как она клонит к нему голову, будто ведёт доверительную беседу. Хотела бы я увидеть её лицо; мне ещё ни разу не удалось мельком его разглядеть.

— Вы увидите её нынче вечером, — ответила миссис Фэйрфакс. — Мне случилось обмолвиться мистеру Рочестеру, как Адели хочется быть представленной дамам, и он сказал: «О! Пусть придёт в гостиную после обеда, и попросите мисс Эйр её сопровождать».

— Да; он сказал это из одной лишь учтивости; мне-то, право, незачем идти, — отвечала я.

— Что ж, я заметила ему, что вы не привыкли к обществу и вряд ли захотите появляться перед столь блестящей компанией — все ведь незнакомые; а он ответил своей быстрой манерой: «Вздор! Если она станет отказываться, скажите ей, что таково моё особое желание; а если заупрямится, скажите, что в случае строптивости я приду и приведу её сам».

— Не стану доставлять ему такого труда, — отвечала я. — Пойду, коли уж иначе никак; но радости мне в том мало. А вы будете там, миссис Фэйрфакс?

— Нет; я отпросилась, и он принял мою отговорку. Я подскажу вам, как всё устроить, чтобы избежать неловкости торжественного появления — это самая неприятная часть дела. Вы должны войти в гостиную, пока она пуста, прежде чем дамы встанут из-за стола; выберите себе местечко в каком-нибудь тихом уголке по вкусу; вам вовсе не нужно оставаться долго после того, как войдут джентльмены, если сами не пожелаете; лишь дайте мистеру Рочестеру увидеть, что вы там, а потом потихоньку ускользните — никто вас и не заметит.

— Как вы думаете, надолго ли задержатся эти люди?

— Быть может, недели на две-три, но уж наверное не дольше. После Пасхи сэру Джорджу Линну, которого недавно избрали в парламент от Милкота, придётся отправиться в столицу и занять своё место; полагаю, мистер Рочестер поедет с ним. Меня и то удивляет, что он уже так надолго засел в Торнфилде.

С некоторым трепетом я заметила приближение того часа, когда мне предстояло вместе с моей питомицей отправиться в гостиную. Адель весь день пребывала в состоянии восторга, узнав, что вечером её представят дамам; и лишь когда Софи принялась её наряжать, она немного присмирела. Тогда важность самого действа быстро её остепенила, и к тому времени, как её локоны были уложены в гладкие ниспадающие пряди, розовое атласное платьице надето, длинный кушак завязан, а кружевные митенки оправлены, она глядела степенно, точно судья на скамье. Не было нужды предупреждать её, чтобы не мяла наряда: одевшись, она чинно уселась в своё креслице, предварительно позаботившись приподнять атласную юбку из страха её измять, и заверила меня, что не двинется с места, пока я не буду готова. А готова я была скоро: моё лучшее платье (то самое, серебристо-серое, купленное к свадьбе мисс Темпл и с тех пор ни разу не надёванное) вмиг было надето, волосы вмиг приглажены, а единственное моё украшение, жемчужная брошь, вмиг приколото. Мы сошли вниз.

По счастью, в гостиную вёл ещё один ход, помимо того, что через залу, где все они сидели за обедом. Комнату мы застали пустой; в мраморном камине безмолвно пылал большой огонь, и восковые свечи сияли в ярком одиночестве среди изысканных цветов, которыми были убраны столы. Малиновый занавес скрывал арку; и хотя завеса эта отделяла нас от общества в смежной зале самою малостью, они говорили столь тихо, что из их беседы нельзя было разобрать ничего, кроме убаюкивающего гула.

Адель, всё ещё, видимо, находясь под властью самого торжественного впечатления, молча опустилась на скамеечку, которую я ей указала. Я удалилась на диванчик у окна и, взяв книгу с ближнего стола, попыталась читать. Адель подтащила свою скамеечку к моим ногам; вскоре она тронула меня за колено.

— Что тебе, Адель?

— Est-ce que je ne puis pas prendre une seule de ces fleurs magnifiques, mademoiselle? Seulement pour compléter ma toilette.

— Ты слишком много думаешь о своём «туалете», Адель; но цветок можешь взять. — И я вынула розу из вазы и приколола её к кушаку девочки. Она вздохнула с невыразимым удовольствием, словно чаша её счастья теперь наполнилась до краёв. Я отвернулась, чтобы скрыть улыбку, которую не могла подавить: было что-то и забавное, и трогательное в этой пылкой, врождённой преданности маленькой парижанки вопросам туалета.

Теперь до слуха донёсся мягкий шум встающих из-за стола; занавес отдёрнули с арки; за ним показалась столовая с зажжённой люстрой, изливавшей свет на серебро и хрусталь великолепного десертного сервиза, покрывавшего длинный стол; в проёме стояла стайка дам; они вошли, и занавес опустился за ними.

Их было всего восемь; и всё же почему-то, когда они впорхнули, казалось, будто их гораздо больше. Иные были весьма высоки ростом; многие были в белом; и на всех наряды ложились такою величавой пышностью, что она словно увеличивала их фигуры, как туман увеличивает луну. Я поднялась и присела перед ними; одна или две ответили лёгким наклоном головы, остальные лишь окинули меня взглядом.

Они рассеялись по комнате, напомнив мне лёгкостью и плавностью своих движений стайку белых пернатых птиц. Иные полулёжа расположились на диванах и оттоманках; иные склонились над столами, разглядывая цветы и книги; остальные собрались кружком у камина: все говорили тихими, но ясными голосами, что, видимо, было им привычно. Имена их я узнала позднее, но с тем же успехом могу назвать их сейчас.

Прежде всех была миссис Эштон с двумя дочерьми. В прошлом она, очевидно, была красавицей и хорошо сохранилась поныне. Из её дочерей старшая, Эми, была довольно мала ростом: наивная, с детским лицом и повадками, но пикантная станом; белое кисейное платье и голубой кушак очень ей шли. Вторая, Луиза, была выше и изящнее фигурою, с прелестным личиком того рода, что французы зовут minois chiffonné; обе сестры были белы, как лилии.

Леди Линн была крупной и дородной особою лет сорока, весьма прямой, весьма надменной с виду, богато одетой в атласное платье переливчатого блеска; её тёмные волосы лоснились под сенью лазоревого пера и в кольце усыпанной каменьями повязки.

Миссис Дент, супруга полковника, была менее пышной, но, на мой взгляд, более благородной. У неё была тонкая фигура, бледное, кроткое лицо и светлые волосы. Её чёрное атласное платье, шарф из дорогого заграничного кружева и жемчужные украшения понравились мне больше, чем радужное сияние титулованной дамы.

Но три самые примечательные — отчасти, быть может, оттого, что они были и самыми рослыми в этом обществе, — были вдовствующая леди Ингрэм и её дочери, Бланш и Мэри. Все три были женщинами наивысокого роста. Вдове могло быть между сорока и пятьюдесятью; стан её всё ещё был хорош, волосы (по крайней мере при свечах) всё ещё черны, зубы, судя по всему, тоже всё ещё безупречны. Большинство назвало бы её превосходной женщиной для её лет: такою она, несомненно, и была, если говорить лишь о наружности; но во всей её осанке и лице читалось выражение почти непереносимого высокомерия. У неё были римские черты и двойной подбородок, сходивший в шею, подобную колонне; черты эти казались мне не только надутыми и потемневшими, но словно даже изборождёнными гордостью; и подбородок держался по тому же принципу, вздёрнутый почти сверхъестественно прямо. Взгляд у неё был к тому же свирепый и жёсткий; он напомнил мне взгляд миссис Рид. Она смаковала слова, когда говорила; голос был низкий, интонации весьма напыщенные, весьма безапелляционные — словом, весьма несносные. Малиновое бархатное платье и чалма-шаль из какой-то расшитой золотом индийской ткани облекали её (полагаю, по её мнению) поистине царственным величием.

Бланш и Мэри были одного роста — прямые и высокие, как тополя. Мэри была слишком худощава для своего роста, но Бланш была изваяна, точно Диана. К ней я, разумеется, приглядывалась с особым интересом. Во-первых, мне хотелось узнать, отвечает ли её наружность описанию миссис Фэйрфакс; во-вторых, хоть сколько-нибудь ли она сходна с той воображаемой миниатюрой, которую я с неё написала; и в-третьих — да будет сказано! — такова ли она, чтобы, по моему разумению, прийтись по вкусу мистеру Рочестеру.

Что до внешности, она отвечала точка в точку и моей картине, и описанию миссис Фэйрфакс. Благородный бюст, покатые плечи, грациозная шея, тёмные глаза и чёрные локоны — всё было налицо; но её лицо? Лицо её было точно лицо её матери — молодое, ещё не изборождённое подобие: тот же низкий лоб, те же крупные черты, та же гордость. Однако то была гордость не столь угрюмая! Она беспрестанно смеялась; смех её был язвителен, как и обычное выражение её выгнутой надменной губы.

Говорят, что гений сознаёт себя. Не берусь судить, была ли мисс Ингрэм гением, но собою она любовалась — и притом на редкость. Она завела рассуждение о ботанике с кроткою миссис Дент. Оказалось, миссис Дент этой науки не изучала, хотя, по её словам, любила цветы, «особливо полевые»; мисс же Ингрэм её изучала и с большим апломбом сыпала её терминами. Вскоре я поняла, что она (как выражаются в просторечии) травит миссис Дент, то есть играет на её невежестве; травля её, быть может, и была остроумной, но добродушной она, безусловно, не была. Она играла — исполнение было блестящим; она пела — голос был превосходен; она говорила по-французски вполголоса со своей маменькой — и говорила хорошо, бегло и с прекрасным выговором.

У Мэри было лицо более мягкое и открытое, нежели у Бланш, черты нежнее и кожа несколькими тонами белее (мисс Ингрэм была смугла, как испанка); но Мэри недоставало жизни: лицу её недоставало выражения, глазам — блеска; ей нечего было сказать, и, однажды заняв своё место, она замерла, точно статуя в нише. Обе сестры были облачены в безупречно белые наряды.

И считала ли я теперь мисс Ингрэм подходящим выбором для мистера Рочестера? Не могу сказать — мне неведом был его вкус в женской красоте. Если он ценил величавость, то она была самим воплощением величия; притом она была образованна и жива. Большинство джентльменов восхищались бы ею, думала я; а что и он ею восхищается, тому я, кажется, уже получила доказательство; чтобы рассеять последнюю тень сомнения, оставалось лишь увидеть их вместе.

Не подумай, читатель, будто Адель всё это время сидела недвижно на скамеечке у моих ног: нет; когда вошли дамы, она поднялась, вышла им навстречу, отвесила величавый поклон и с важностью произнесла:

— Bon jour, mesdames.

А мисс Ингрэм поглядела на неё сверху вниз с насмешливым видом и воскликнула: «Ах, какая куколка!»

Леди Линн заметила: «Это, надо полагать, воспитанница мистера Рочестера — та маленькая француженка, о которой он говорил».

Миссис Дент ласково взяла её за руку и поцеловала. Эми и Луиза Эштон в один голос вскричали:

— Что за прелестное дитя!

А затем они позвали её к дивану, где она теперь и сидела, устроившись между ними, тараторя попеременно по-французски и на ломаном английском; она завладела вниманием не только молодых барышень, но и миссис Эштон с леди Линн, и её баловали, сколько её душе было угодно.

Наконец подают кофе, и приглашают джентльменов. Я сижу в тени — если только в этой ярко освещённой гостиной вообще есть какая-нибудь тень; оконная занавесь наполовину скрывает меня. Снова зияет арка; они входят. Мужчины в совокупности своей столь же внушительны, как и дамы: все они одеты в чёрное; большинство рослы, некоторые молоды. Генри и Фредерик Линн — весьма лихие щёголи; а полковник Дент — статный, воинственного вида мужчина. Мистер Эштон, мировой судья округа, выглядит истинным джентльменом: волосы его совсем седые, брови же и бакенбарды всё ещё темны, что придаёт ему нечто от «père noble de théâtre». Лорд Ингрэм, как и его сёстры, очень высок; подобно им, он также хорош собою; но ему присущ тот же апатичный и вялый вид, что и Мэри: в нём словно больше длины членов, нежели живости крови или бодрости ума.

А где же мистер Рочестер?

Он входит последним; я не смотрю на арку, однако вижу, как он появляется. Я стараюсь сосредоточить всё своё внимание на вязальных спицах, на петлях кошелька, что я плету, — я хочу думать лишь о работе, которую держу в руках, видеть лишь серебряные бисеринки да шёлковые нити, лежащие у меня на коленях; но вместо того я отчётливо различаю его фигуру и невольно вспоминаю тот миг, когда видела её в последний раз, — сразу после того, как оказала ему, по его мнению, важнейшую услугу, а он, держа мою руку и глядя мне в лицо, окинул меня взором, в котором открывалось сердце, полное до краёв и готовое перелиться через край; и в этих чувствах была моя доля. Как близко я подошла к нему в ту минуту! Что же произошло с тех пор, что могло бы изменить наши взаимные положения? И однако ныне — как далеки, как отчуждены мы были! Столь отчуждены, что я и не ждала, чтобы он подошёл и заговорил со мною. Я не удивилась, когда он, не взглянув на меня, занял место в противоположном конце комнаты и завёл беседу с некоторыми из дам.

Едва я увидела, что внимание его приковано к ним и что я могу смотреть на него, оставаясь незамеченной, как глаза мои невольно устремились к его лицу; я не в силах была совладать с веками: они поднимались сами собою, и зрачки останавливались на нём. Я смотрела, и в этом было острое наслаждение, — наслаждение драгоценное и вместе мучительное; чистое золото со стальным жалом муки: наслаждение сродни тому, какое, быть может, испытывает погибающий от жажды человек, зная, что колодец, к которому он приполз, отравлен, и всё же склоняясь и упиваясь божественными глотками.

Совершенно справедливо, что «красота — в глазах смотрящего». Бесцветное, оливковое лицо моего хозяина, его квадратный, массивный лоб, широкие, чёрные как смоль брови, глубокие глаза, резкие черты, твёрдый, суровый рот — воплощённая энергия, решимость, воля, — не были красивы по установленным правилам; но для меня они были больше чем красивы; они были полны того интереса, того влияния, которое совершенно порабощало меня, — отнимало мои чувства из-под моей власти и заковывало их в его власть. Я вовсе не намеревалась полюбить его; читателю ведомо, как усердно трудилась я, чтобы вырвать из души замеченные в ней ростки любви; и вот теперь, при первом же вновь обретённом взгляде на него, они сами собою взошли, зелёные и крепкие! Он заставил меня полюбить его, даже не глядя на меня.

Я сравнивала его с его гостями. Что стоила галантная грация Линнов, томная изысканность лорда Ингрэма — да хотя бы и воинская представительность полковника Дента — рядом с его обликом врождённой силы и подлинной мощи? Ни наружность их, ни выражение лиц не находили во мне отклика; и однако я могла вообразить, что большинство наблюдателей назвали бы их привлекательными, красивыми, внушительными, тогда как о мистере Рочестере они тотчас объявили бы, что черты его грубы, а вид угрюм. Я видела, как они улыбаются, смеются, — и это было ничто; в свете свечей было столько же души, сколько в их улыбке; в звоне колокольчика — столько же значения, сколько в их смехе. Я видела, как улыбнулся мистер Рочестер: его суровые черты смягчились; глаза его стали и блестящими, и нежными, а взгляд — и проницательным, и ласковым. В тот миг он беседовал с Луизой и Эми Эштон. Меня удивило, как спокойно принимали они этот взгляд, казавшийся мне столь проникновенным: я ждала, что глаза их опустятся, что румянец вспыхнет под ним; и всё же я обрадовалась, обнаружив, что они нимало не взволнованы. «Он для них не то, что для меня, — подумала я. — Он не их породы. Полагаю, он моей; я уверена в этом — я чувствую в нём родное — я понимаю язык его лица и движений: хотя знатность и богатство широко нас разделяют, есть у меня в уме и в сердце, в крови и в нервах нечто, что душевно роднит меня с ним. Разве не говорила я несколько дней тому назад, что мне нет до него дела, кроме как получать из его рук моё жалованье? Разве не запрещала я себе думать о нём иначе, чем как о хозяине, платящем деньги? Кощунство против природы! Всякое доброе, искреннее, живое чувство, какое во мне есть, порывисто устремляется к нему. Я знаю, что должна скрывать свои чувства; должна задушить надежду; должна помнить, что он не может дорожить мною. Ибо, говоря, что я его породы, я не разумею, что во мне есть его сила влиять и его чары привлекать; я разумею лишь, что у меня есть некоторые вкусы и чувства, общие с ним. А потому мне надлежит без устали повторять себе, что мы разлучены навеки; и всё же, покуда я дышу и мыслю, я должна любить его».

Разносят кофе. Дамы, с тех пор как вошли джентльмены, оживились, точно жаворонки; беседа делается живой и весёлой. Полковник Дент и мистер Эштон спорят о политике; жёны их слушают. Две гордые вдовы, леди Линн и леди Ингрэм, шепчутся друг с другом. Сэр Джордж — которого, кстати сказать, я забыла описать, — весьма дородный и весьма цветущий с виду деревенский помещик, стоит перед их диваном с чашкою кофе в руке и время от времени вставляет слово. Мистер Фредерик Линн уселся подле Мэри Ингрэм и показывает ей гравюры из великолепного тома: она смотрит, порой улыбается, но, по-видимому, говорит мало. Высокий и флегматичный лорд Ингрэм, скрестив руки, облокотился о спинку кресла маленькой и живой Эми Эштон; она поглядывает на него снизу вверх и щебечет, точно крапивник: он ей милее, чем мистер Рочестер. Генри Линн завладел оттоманкой у ног Луизы; Адель делит её с ним: он пытается говорить с нею по-французски, а Луиза смеётся над его промахами. С кем же составит пару Бланш Ингрэм? Она стоит в одиночестве у стола, грациозно склонившись над альбомом. Кажется, будто она ждёт, чтобы её искали; но ждать слишком долго она не станет: она сама выбирает себе кавалера.

Мистер Рочестер, покинув Эштонов, стоит у камина, столь же одинокий, сколь одинока она у стола; она подступает к нему, заняв позицию по другую сторону каминной полки.

— Мистер Рочестер, я думала, вы не любите детей?

— Так оно и есть.

— Что же тогда побудило вас взять на попечение эдакую куколку? (указывая на Адель). Где вы её подобрали?

— Я её не подбирал; её оставили у меня на руках.

— Вам следовало бы отдать её в пансион.

— Мне это не по средствам: пансионы нынче так дороги.

— Ну, я полагаю, у вас есть при ней гувернантка: я видела давеча какую-то особу подле неё — она ушла? О нет! вот она, всё ещё там, за оконной занавесью. Вы, разумеется, ей платите; я полагаю, это ничуть не дешевле, — даже дороже, ведь вам приходится содержать их обеих.

Я боялась — или, вернее сказать, надеялась? — что упоминание обо мне заставит мистера Рочестера бросить взгляд в мою сторону; и я невольно ещё глубже вжалась в тень; но он ни разу не обратил ко мне глаз.

— Я не задумывался над этим предметом, — сказал он равнодушно, глядя прямо перед собою.

— Ну да, вы, мужчины, никогда не задумываетесь об экономии и здравом смысле. Послушали бы вы маму, когда речь заходит о гувернантках: у нас с Мэри их перебывало, я полагаю, по меньшей мере с дюжину на нашем веку; половина из них — несносны, остальные — смешны, и все до одной — сущие наваждения, — не правда ли, мама?

— Ты что-то сказала, душа моя?

Молодая леди, объявленная таким образом особою собственностью вдовы, повторила свой вопрос с пояснением.

— Дорогая моя, не поминай при мне гувернанток; от одного этого слова у меня расстраиваются нервы. Я приняла мученический венец от их бездарности и капризов. Благодарение небу, теперь я с ними покончила!

Тут миссис Дент наклонилась к благочестивой леди и что-то шепнула ей на ухо; судя по последовавшему ответу, то было, полагаю, напоминание, что одна из представительниц преданного анафеме племени находится здесь же.

— Tant pis! — молвила её светлость. — Надеюсь, это пойдёт ей на пользу! — И затем, понизив голос, но всё же достаточно громко, чтобы я расслышала: — Я заметила её; я знаток физиономий, и в её лице вижу все пороки её сословия.

— Каковы же они, сударыня? — осведомился мистер Рочестер во всеуслышание.

— Я скажу вам об этом наедине, — ответила она, трижды качнув своим тюрбаном с многозначительной внушительностью.

— Но тогда любопытство моё утратит свой аппетит; оно жаждет пищи сейчас.

— Спросите Бланш; она к вам ближе, чем я.

— О, не отсылайте его ко мне, мама! Мне об этом всём племени довольно сказать одно слово: они — истинное наказание. Не то чтобы я много от них терпела; я позаботилась о том, чтобы обратить всё против них. Каких только шуток мы с Теодором не выкидывали над нашими мисс Уилсон, миссис Грей и мадам Жубер! Мэри всегда была слишком сонлива, чтобы с душою участвовать в заговоре. Всего забавнее было с мадам Жубер: мисс Уилсон была жалким хворым созданием, слезливым и унылым, — словом, не стоила труда быть побеждённой; а миссис Грей была груба и бесчувственна; никакой удар её не пробирал. Но бедная мадам Жубер! Я и сейчас вижу её в приступах бешенства, когда мы доводили её до крайности — расплёскивали чай, крошили хлеб с маслом, подбрасывали книги к потолку и устраивали кошачий концерт линейкой да пюпитром, каминной решёткой да щипцами. Теодор, помнишь ли ты те весёлые деньки?

— Да-а, ещё бы не помнить, — протянул лорд Ингрэм. — И бедная старая жердь, бывало, вопит: «Ах вы, злодеи, скверные дети!» — а мы затем читали ей проповеди о дерзости пытаться учить таких умников, как мы, когда она сама столь невежественна.

— Так и было; а ещё, Тедо, ты помнишь, как я помогала тебе преследовать (или изводить) твоего наставника, бледнолицего мистера Вайнинга — пастора с куриным насморком, как мы его прозвали. Он и мисс Уилсон позволили себе влюбиться друг в друга — по крайней мере, так казалось нам с Тедо; мы подмечали разные нежные взгляды и вздохи, которые истолковывали как знаки «la belle passion», и уверяю вас, публика вскоре извлекла выгоду из нашего открытия; мы воспользовались им как рычагом, чтобы выпихнуть из дома эти наши мёртвые грузы. Милая мама, как только пронюхала об этом деле, тотчас усмотрела в нём безнравственную наклонность. Не правда ли, матушка-миледи?

— Именно так, ненаглядная моя. И я была совершенно права: можешь на это положиться: есть тысяча причин, по которым любовные связи между гувернантками и наставниками не должны ни на миг допускаться ни в одном благоустроенном доме; во-первых —

— О, помилуй, мама! Избавь нас от перечисления! Au reste, мы все их знаем: опасность дурного примера для невинности детства; рассеянность и, как следствие, небрежение долгом со стороны увлечённых — взаимный союз и взаимная опора; проистекающая отсюда доверительность — сопутствующая ей дерзость — бунт и всеобщий взрыв. Права ли я, баронесса Ингрэм из Ингрэм-Парка?

— Лилея моя, ты права ныне, как и всегда.

— Тогда более сказать нечего: переменим предмет.

Эми Эштон, не расслышав или не вняв сему изречению, вмешалась своим мягким, младенческим голоском:

— Мы с Луизой тоже дразнили нашу гувернантку; но она была таким добрым созданием, что всё сносила: ничто не могло вывести её из себя. Она никогда на нас не гневалась; не правда ли, Луиза?

— Никогда, ни разу: мы могли делать что вздумается; рыться в её пюпитре и рабочей шкатулке, выворачивать наизнанку её ящики; а она была так добродушна, что отдавала нам всё, о чём мы ни попросим.

— Полагаю, теперь, — сказала мисс Ингрэм, саркастически скривив губу, — нас угостят кратким пересказом мемуаров всех гувернанток, какие только существуют на свете; дабы отвратить сие бедствие, я вновь предлагаю ввести новую тему. Мистер Рочестер, поддерживаете ли вы моё предложение?

— Сударыня, я поддерживаю вас в этом, как и во всём прочем.

— Тогда на мне лежит бремя выдвинуть его. Синьор Эдуардо, в голосе ли вы нынче вечером?

— Донна Бьянка, если вы повелите, я буду в голосе.

— Так я налагаю на вас, синьор, своё державное повеление привести в порядок ваши лёгкие и прочие голосовые органы, ибо они потребуются для моей королевской службы.

— Кто не пожелал бы стать Риччо при столь божественной Марии?

— К чёрту Риччо! — вскричала она, тряхнув головой со всеми её кудрями, и направилась к фортепиано. — По моему мнению, скрипач Давид был, должно быть, пресным малым; мне куда больше по душе чёрный Босуэлл; на мой взгляд, мужчина ничего не стоит без крупицы дьявола в нём; и что бы там ни говорила история о Джеймсе Хепбёрне, у меня есть подозрение, что он был как раз тем диким, свирепым героем-разбойником, которому я согласилась бы отдать свою руку.

— Джентльмены, вы слышите! Так кто же из вас более всего походит на Босуэлла? — воскликнул мистер Рочестер.

— Осмелюсь сказать, предпочтение остаётся за вами, — отозвался полковник Дент.

— Честью клянусь, я вам весьма обязан, — последовал ответ.

Мисс Ингрэм, которая с горделивой грацией уселась теперь за фортепиано, раскинув свои белоснежные одежды с царственною пышностью, начала блистательную прелюдию, продолжая между тем говорить. Нынче вечером она, казалось, была особенно на коне; и слова её, и весь её вид словно бы должны были возбудить не только восхищение, но и изумление её слушателей: она явно вознамерилась поразить их чем-то донельзя лихим и дерзким.

— О, как мне опостылели молодые люди наших дней! — воскликнула она, барабаня по клавишам. — Бедные, хилые создания, не способные ступить и шагу за ворота папенькиного парка; да и туда не отважатся без маменькиного дозволения и присмотра! Существа, до того поглощённые заботою о своих смазливых личиках, белых руках и маленьких ножках; как будто мужчине есть какое-то дело до красоты! Как будто прелесть не есть особая прерогатива женщины — её законное достояние и наследие! Согласна, безобразная женщина — пятно на прекрасном лике мироздания; но что до джентльменов, то пусть они пекутся лишь о том, чтобы обладать силою и доблестью; пусть девизом их будет: охоться, стреляй и дерись — остальное не стоит и щелчка. Таково было бы моё правило, будь я мужчиной.

— Когда бы я ни вышла замуж, — продолжала она после паузы, которую никто не решился прервать, — я твёрдо намерена, чтобы муж мой был не соперником мне, а лишь оттенял меня. Я не потерплю притязателя близ моего трона; я стану требовать безраздельного поклонения: пусть его благоговение не делится между мною и той фигурой, что глядит на него из зеркала. Мистер Рочестер, спойте же, а я вам поаккомпанирую.

— Я весь покорность, — последовал ответ.

— Вот вам корсарская песнь. Знайте: я без ума от корсаров, а потому спойте её con spirito.

— Приказ из уст мисс Ингрэм вдохнул бы душу и в кружку разбавленного водою молока.

— Так берегитесь: коли не угодите мне, я пристыжу вас, показав, как надлежит петь такие вещи.

— Да это же премия за неумение: теперь я нарочно постараюсь сплошать.

— Gardez-vous en bien! Если ошибётесь умышленно, я измыслю вам соразмерную кару.

— Мисс Ингрэм следовало бы быть милостивой, ибо в её власти обрушить на меня наказание превыше всякого смертного терпения.

— Ха! Извольте объясниться! — потребовала дама.

— Простите, сударыня: объяснений не надобно; ваше собственное тонкое чутьё должно подсказать вам, что единого вашего хмурого взгляда достанет, дабы заменить смертную казнь.

— Пойте! — сказала она и, вновь коснувшись клавиш, повела аккомпанемент в живом, огненном ладе.

«Вот подходящий миг, чтобы ускользнуть», — подумала я; но звуки, рассёкшие в тот же миг воздух, приковали меня к месту. Миссис Фэйрфакс говорила, что у мистера Рочестера прекрасный голос: так оно и было — мягкий, могучий бас, в который он вкладывал собственное чувство, собственную силу; голос этот находил дорогу сквозь слух к самому сердцу и странно будил в нём отклик. Я дождалась, пока замрёт последняя глубокая, полнозвучная нота, пока поток беседы, на миг остановленный, вновь не тронется своим течением; тогда я покинула укромный уголок и вышла через боковую дверь, что, к счастью, оказалась поблизости. За нею узкий проход вёл в холл; пересекая его, я заметила, что сандалия моя развязалась; я остановилась, чтобы затянуть её, опустившись для того на колени на коврик у подножия лестницы. Я услышала, как отворилась дверь столовой; вышел какой-то джентльмен; поспешно поднявшись, я очутилась с ним лицом к лицу: то был мистер Рочестер.

— Как поживаете? — спросил он.

— Хорошо, сэр.

— Отчего вы не подошли и не заговорили со мною в гостиной?

Мне подумалось, что я могла бы обратить этот вопрос к тому, кто его задал; но я не позволила себе подобной вольности. Я ответила:

— Я не хотела вас беспокоить, сэр, ведь вы, казалось, были заняты.

— Чем же вы занимались в моё отсутствие?

— Ничем особенным; учила Адель, как всегда.

— И сделались изрядно бледнее прежнего — я заметил это с первого взгляда. Что с вами?

— Ровно ничего, сэр.

— Не простудились ли вы в ту ночь, когда едва не утопили меня?

— Ничуть.

— Возвращайтесь в гостиную: вы дезертируете слишком рано.

— Я устала, сэр.

С минуту он глядел на меня.

— И немного удручены, — сказал он. — Отчего же? Скажите мне.

— Ничего — ничего, сэр. Я не удручена.

— А я утверждаю, что удручены: до того удручены, что ещё несколько слов — и на глазах ваших выступят слёзы; да они уже там, блестят и дрожат, и вот бисеринка сорвалась с ресницы и упала на плиту. Будь у меня время и не страшись я смертельно, что мимо пройдёт какой-нибудь болтливый чопорный слуга, я непременно дознался бы, что всё это значит. Что ж, нынче вечером я вас прощаю; но знайте: покуда мои гости здесь, я желаю видеть вас в гостиной каждый вечер; такова моя воля; не пренебрегайте ею. Теперь ступайте и пришлите Софи за Адель. Доброй ночи, моя… — Он осёкся, закусил губу и резко отошёл от меня.