第16章 共38章

ГЛАВА XVI

В тот день, что последовал за бессонной ночью, я и желала, и страшилась встретить мистера Рочестера: мне хотелось вновь услышать его голос, но я боялась взглянуть ему в глаза. В первые утренние часы я поминутно ждала его прихода; он нечасто заглядывал в классную комнату, однако порой всё же заходил на несколько минут, и мне почему-то казалось, что нынче он непременно наведается сюда.

Но утро прошло как обычно: ничто не нарушило спокойного течения занятий Адели; лишь вскоре после завтрака я услышала какую-то суету близ спальни мистера Рочестера — голос миссис Фэйрфакс, и Лии, и кухарки, то есть жены Джона, и даже грубоватый бас самого Джона. Раздавались восклицания: «Какое счастье, что хозяин не сгорел в своей постели!», «Всегда опасно оставлять свечу на ночь», «Как удачно, что у него достало присутствия духа вспомнить о кувшине с водой!», «Диву даюсь, как он никого не разбудил!», «Хоть бы он не простудился, ночуя на диване в библиотеке» — и так далее.

За этими пересудами последовал шум мытья и наведения порядка; и когда я, спускаясь к обеду, проходила мимо той комнаты, то сквозь отворённую дверь увидела, что всё вновь приведено в совершенный порядок; только с кровати сняли полог. Лия стояла на подоконнике и протирала помутневшие от дыма стёкла. Я собиралась было заговорить с нею, желая узнать, как объяснили случившееся, но, подойдя ближе, увидела в комнате ещё одну особу — женщину, сидевшую на стуле подле кровати и пришивавшую кольца к новым занавесям. То была не кто иная, как Грейс Пул.

Она сидела там, степенная и молчаливая, как всегда, в своём коричневом шерстяном платье, в клетчатом переднике, белой косынке и чепце. Она была всецело поглощена работой, в которую, казалось, ушли все её мысли: ни на жёстком её лбу, ни в заурядных чертах не было и следа той бледности или отчаяния, какие ожидаешь увидеть на лице женщины, покушавшейся на убийство и чья намеченная жертва минувшей ночью выследила её до самого логова и (как я полагала) уличила в преступлении, которое она замышляла. Я была изумлена — сбита с толку. Она подняла глаза, пока я всё ещё смотрела на неё: ни вздрога, ни прилива, ни отлива краски не выдали ни волнения, ни сознания вины, ни страха разоблачения. Она произнесла «Доброе утро, мисс» своим обычным флегматичным и кратким тоном и, взяв ещё одно кольцо и тесьму, продолжила шитьё.

«Испытаю-ка я её, — подумала я. — Подобная непроницаемость выше всякого разумения».

— Доброе утро, Грейс, — сказала я. — Что тут случилось? Мне послышалось, будто недавно все слуги толковали о чём-то разом.

— Только и всего, что хозяин читал ночью в постели; он уснул, не потушив свечи, и занавеси загорелись; но, по счастью, он проснулся, прежде чем вспыхнули простыни или деревянная кровать, и сумел залить пламя водою из кувшина.

— Странное дело! — сказала я вполголоса; затем, пристально глядя на неё, прибавила: — Неужели мистер Рочестер никого не разбудил? Никто не слышал, как он вставал?

Она снова подняла на меня глаза, и на этот раз в их выражении было нечто похожее на настороженность. Она словно бы опасливо изучала меня; потом ответила:

— Слуги, знаете ли, мисс, спят так далеко, что вряд ли могли что услышать. Комнаты миссис Фэйрфакс и ваша — ближе всех к хозяйской; но миссис Фэйрфакс говорит, что ничего не слыхала: люди в летах часто спят крепко. — Она умолкла, а затем прибавила с деланым безразличием, но всё же особым, многозначительным тоном: — А вот вы молоды, мисс, и, надо думать, спите чутко: может статься, вы слышали шум?

— Слышала, — ответила я, понизив голос, чтобы Лия, всё ещё натиравшая стёкла, не могла меня расслышать, — и сперва подумала, что это Пилот; но Пилот не умеет смеяться, а я твёрдо уверена, что слышала смех, и притом какой-то странный.

Она взяла новую нитку, тщательно навощила её, продела в иглу твёрдой рукою и заметила с полнейшим спокойствием:

— Едва ли хозяину было до смеха, мисс, когда он был в такой опасности; думаю, вам это приснилось.

— Мне не снилось, — возразила я с некоторым жаром, ибо её наглое хладнокровие меня раздражало. Она снова взглянула на меня — тем же испытующим и настороженным взглядом.

— Вы сказали хозяину, что слышали смех? — осведомилась она.

— Мне ещё не довелось поговорить с ним нынче утром.

— А вам не пришло в голову отворить дверь и выглянуть в коридор? — продолжала она допытываться.

Казалось, она учиняет мне допрос, стараясь ненароком выведать что-нибудь. Мне подумалось, что, обнаружь она, что я знаю или подозреваю её вину, она может сыграть со мною какую-нибудь злую шутку; я сочла благоразумным держаться настороже.

— Напротив, — сказала я, — я заперла дверь на засов.

— Стало быть, вы не имеете обыкновения запирать дверь на засов каждый вечер перед сном?

«Вот дьявол! Ей хочется вызнать мои привычки, чтобы сообразно им строить свои козни!» Негодование вновь взяло верх над осторожностью; я резко ответила:

— До сих пор я часто забывала задвинуть засов: не думала, что это нужно. Мне и в голову не приходило, что в Торнфилд-холле следует опасаться какой-либо угрозы или беспокойства; но впредь, — и я особо подчеркнула эти слова, — я буду тщательно запирать всё, прежде чем решусь лечь.

— И правильно сделаете, — был её ответ. — В нашей округе тихо, как нигде, и я отродясь не слыхала, чтобы на дом покушались грабители, с тех пор как он стоит; хотя в кладовой, как всем известно, серебра на сотни фунтов. Да и, сами видите, для такого большого дома прислуги очень мало, оттого что хозяин почти никогда здесь не жил; а когда приезжает, то, будучи холостяком, мало в ком нуждается: но я всегда полагаю, что осторожность не помешает; дверь запереть недолго, и задвинутый засов между тобою и всякой напастью, что бродит поблизости, никогда не лишний. Немало людей, мисс, готовы во всём положиться на Провидение; но я скажу, что Провидение не обходится без средств, хоть Он и благословляет их, когда ими пользуются с разумением. — И на этом она завершила свою речь: длинную для неё и произнесённую с чинностью квакерши.

Я всё ещё стояла в полном оцепенении перед тем, что казалось мне её сверхъестественным самообладанием и непостижимейшим лицемерием, когда вошла кухарка.

— Миссис Пул, — обратилась она к Грейс, — обед для прислуги скоро поспеет; вы спуститесь?

— Нет; просто положите на поднос мою пинту портера и кусок пудинга, а я снесу наверх.

— Мяса взять?

— Самую малость да ломтик сыру — вот и всё.

— А саго?

— Пока не надо: я сойду вниз перед чаем, сама себе приготовлю.

Тут кухарка обернулась ко мне и сказала, что миссис Фэйрфакс меня ждёт; я и удалилась.

За обедом я почти не слушала рассказа миссис Фэйрфакс о пожаре занавесей, до того была занята тем, что ломала голову над загадочным нравом Грейс Пул, а ещё более — раздумьями о её положении в Торнфилде и вопросом, отчего её нынче утром не взяли под стражу или хотя бы не рассчитали. Ведь минувшей ночью он едва ли не прямо объявил, что убеждён в её преступности: какая же таинственная причина удерживала его от обвинения? И почему он и меня обязал молчать? Это было странно: смелый, мстительный и надменный джентльмен непонятным образом оказался во власти одной из самых ничтожных своих служанок — настолько в её власти, что, даже когда она подняла руку на его жизнь, он не смел открыто уличить её в покушении, не говоря уж о том, чтобы наказать.

Будь Грейс молода и хороша собою, я склонна была бы предположить, что мистером Рочестером в отношении её движут чувства более нежные, нежели осторожность или страх; но при её грубой наружности и матронской стати такая мысль была недопустима. «И всё же, — размышляла я, — она ведь была когда-то молода; молодость её пришлась на одни годы с молодостью хозяина; миссис Фэйрфакс как-то говорила мне, что Грейс живёт здесь много лет. Не думаю, чтобы она была хороша собою; но, почём мне знать, быть может, она наделена самобытностью и силой характера, что искупают недостаток внешних достоинств. Мистер Рочестер — любитель всего решительного и своеобычного: Грейс, по крайней мере, своеобычна. Что, если давняя прихоть (весьма возможная у натуры столь порывистой и своевольной, как у него) отдала его в её власть, и теперь она исподволь влияет на его поступки — плод его собственного безрассудства, — влияние, которого он не в силах стряхнуть и не смеет пренебречь им?» Но, дойдя в своих догадках до этой точки, я так отчётливо представила себе мысленным взором квадратную, приземистую фигуру миссис Пул и её неказистое, сухое, даже грубоватое лицо, что подумала: «Нет, невозможно! моё предположение неверно. И всё же, — нашёптывал тайный голос, что говорит с нами в глубине сердца, — ты ведь тоже не красавица, а мистер Рочестер, пожалуй, тебя одобряет; во всяком случае, тебе не раз казалось, будто это так; а вчерашней ночью — вспомни его слова; вспомни его взгляд; вспомни его голос!»

Я всё это помнила отменно; слова, взгляд и голос словно бы ярко ожили в тот миг. Теперь я была в классной комнате; Адель рисовала; я склонилась над нею и направляла её карандаш. Она подняла глаза, чуть вздрогнув.

— Qu’avez-vous, mademoiselle? — сказала она. — Vos doigts tremblent comme la feuille, et vos joues sont rouges: mais, rouges comme des cerises!

— Мне жарко, Адель, оттого что я нагнулась! — Она продолжала рисовать; я продолжала думать.

Я поспешила прогнать из головы ненавистную мысль, что зародилась во мне насчёт Грейс Пул; она была мне противна. Я сравнила себя с нею и увидела, что мы не схожи. Бесси Ливен говорила, что я настоящая леди; и она сказала правду — я и была леди. А теперь я и выглядела гораздо лучше, чем в ту пору, когда Бесси меня видела; я порозовела, пополнела, стала живее и оживлённее, оттого что в душе моей были более светлые надежды и более острые радости.

«Приближается вечер, — сказала я себе, глядя в сторону окна. — За весь нынешний день я ни разу не слышала в доме ни голоса, ни шагов мистера Рочестера; но до ночи я непременно его увижу: утром я боялась встречи, а теперь жажду её, оттого что ожидание, столько раз обманутое, сделалось нетерпеливым».

Когда сумерки и вправду сгустились и Адель, оставив меня, ушла играть с Софи в детскую, я жаждала этой встречи всем существом. Я прислушивалась, не зазвонит ли внизу колокольчик; прислушивалась, не поднимается ли Лия с поручением; порою мне чудились собственные шаги мистера Рочестера, и я оборачивалась к двери, ожидая, что она отворится и впустит его. Дверь оставалась затворённой; лишь тьма вливалась в окно. И всё же было ещё не поздно; он часто посылал за мной в семь и в восемь, а сейчас пробило только шесть. Уж верно, нынче я не буду обманута совсем, когда мне так много надо ему сказать! Мне хотелось снова завести речь о Грейс Пул и услышать, что он ответит; хотелось прямо спросить его, вправду ли он убеждён, что это она совершила минувшей ночью гнусное покушение, и если так, отчего он держит её злодейство в тайне. Мало меня заботило, раздражит ли его моё любопытство; я знала, как приятно то дразнить его, то успокаивать по очереди; это было одно из главных моих удовольствий, и верное чутьё всегда удерживало меня от того, чтобы зайти слишком далеко; за грань, где начинается настоящая обида, я не переступала никогда; но у самого края мне нравилось испытывать своё искусство. Соблюдая всякую малейшую форму почтительности, всякое приличие, подобающее моему положению, я всё же могла вступать с ним в спор без страха и стеснительной робости; это устраивало и его, и меня.

Наконец на лестнице скрипнули шаги. Появилась Лия; но лишь затем, чтобы сообщить, что чай подан в комнате миссис Фэйрфакс. Туда я и направилась, радуясь хотя бы тому, что спускаюсь вниз; ибо это, воображалось мне, приближало меня к мистеру Рочестеру.

— Вам, должно быть, хочется чаю, — сказала добрая дама, когда я подошла к ней. — Вы так мало ели за обедом. Боюсь, — продолжала она, — вы нынче нездоровы: вид у вас разгорячённый и лихорадочный.

— О, я совершенно здорова! Никогда не чувствовала себя лучше.

— Тогда докажите это, показав хороший аппетит; не наполните ли вы чайник, пока я довяжу этот ряд? — Закончив работу, она поднялась, чтобы опустить штору, которую до сих пор держала поднятой, полагаю, дабы не упустить последнего дневного света, хотя сумерки уже стремительно сгущались в непроглядную темноту.

— Погожий нынче вечер, — сказала она, глядя сквозь стёкла, — хоть и без звёзд; в общем, мистеру Рочестеру выдался благоприятный день для поездки.

— Для поездки?.. Разве мистер Рочестер куда-то уехал? Я и не знала, что его нет дома.

— О, он отправился, едва позавтракав! Уехал в Лис, поместье мистера Эштона, за десять миль по ту сторону Милкота. Кажется, там собралось целое общество: лорд Ингрэм, сэр Джордж Линн, полковник Дент и другие.

— И вы ждёте его обратно нынче вечером?

— Нет — и завтра тоже нет; думаю, он, скорее всего, пробудет там неделю, а то и дольше: когда эти изысканные, светские люди сходятся вместе, их окружает столько роскоши и веселья, они так щедро обеспечены всем, что тешит и забавляет, что не спешат разъезжаться. Джентльмены особенно бывают нарасхват в подобных случаях; а мистер Рочестер так одарён и так оживлён в обществе, что, я уверена, все его любят: дамы к нему очень благоволят; хоть вы и не подумали бы, что наружность его особо располагает их в его пользу; но, полагаю, его познания и способности, а может, и богатство да знатность рода искупают этот небольшой изъян во внешности.

— А есть ли в Лисе дамы?

— Есть миссис Эштон с тремя дочерьми — весьма изящные молодые особы; и есть достопочтенные Бланш и Мэри Ингрэм, красавицы, надо думать: Бланш я, впрочем, видела сама, лет шесть или семь тому назад, когда ей было восемнадцать. Она приезжала сюда на рождественский бал, что давал мистер Рочестер. Видели бы вы столовую в тот день — как богато она была убрана, как ярко освещена! Гостей, я думаю, было человек пятьдесят, дам и джентльменов, — все из первейших семейств графства; а мисс Ингрэм слыла царицей вечера.

— Вы её видели, говорите, миссис Фэйрфакс: какова же она собою?

— Да, видела. Двери столовой были распахнуты; и так как стояло Рождество, слугам позволили собраться в холле, чтобы послушать, как поют и играют дамы. Мистер Рочестер непременно захотел, чтобы и я вошла, и я села в тихом уголке и стала за ними наблюдать. Никогда не видела я зрелища великолепнее: дамы были одеты роскошно; большинство из них — по крайней мере из тех, кто помоложе, — были хороши собою; но мисс Ингрэм, бесспорно, была королевой.

— И какова же она собою?

— Высокая, с прекрасным бюстом, покатыми плечами; шея длинная и грациозная; кожа оливковая, смуглая и чистая; черты благородные; глаза несколько сродни глазам мистера Рочестера: большие, чёрные и такие же сверкающие, как её самоцветы. А ещё у неё были дивные волосы; вороново-чёрные и уложенные так к лицу: сзади венец из тугих кос, а спереди самые длинные, самые блестящие локоны, какие я когда-либо видела. Одета она была в чистейший белый цвет; янтарного оттенка шарф был перекинут через плечо и грудь, завязан сбоку и ниспадал длинными, с бахромою концами ниже колена. И в волосах у неё был цветок янтарного цвета: он славно оттенял смоляную густоту её локонов.

— Ею, разумеется, много любовались?

— О да, и не только красотой её, но и дарованиями. Она была из тех дам, что пели: один из джентльменов ей аккомпанировал на фортепьяно. Они с мистером Рочестером спели дуэтом.

— Мистер Рочестер? Я и не знала, что он умеет петь.

— О! У него прекрасный бас, и превосходный вкус к музыке.

— А мисс Ингрэм: какой у неё был голос?

— Очень богатый и сильный: пела она восхитительно; слушать её было наслаждением; а после она играла. Я в музыке не судья, но мистер Рочестер судья; и я слышала, как он говорил, что исполнение её было на редкость хорошо.

— И эта прекрасная и одарённая особа всё ещё не замужем?

— По всей видимости, нет: сдаётся мне, ни у неё, ни у её сестры нет большого состояния. Владения старого лорда Ингрэма были почти все заповедные, и старший сын унаследовал едва ли не всё.

— Однако удивительно, что никто из богатых вельмож или джентльменов не пленился ею: мистер Рочестер, к примеру. Ведь он богат, не так ли?

— О! Да. Но, видите ли, есть немалая разница в летах: мистеру Рочестеру под сорок, а ей всего двадцать пять.

— Что с того? Куда более неравные браки заключаются что ни день.

— Верно; и всё же я едва ли решусь предположить, что мистер Рочестер тешит себя мыслью подобного рода. Но вы совсем ничего не едите: с той минуты, как принялись за чай, вы едва притронулись к еде.

— Нет: меня томит жажда, есть не могу. Позволите ли ещё чашку?

Я собиралась было снова завести речь о вероятности союза между мистером Рочестером и прекрасной Бланш; но вошла Адель, и разговор потёк по иному руслу.

Оставшись снова одна, я перебрала в уме всё, что узнала; заглянула себе в сердце, испытала его мысли и чувства и постаралась твёрдою рукой вернуть те из них, что забрели в безбрежную, непроторённую пустошь воображения, в надёжное лоно здравого смысла.

Представ пред собственным судом, где Память дала показания о надеждах, желаниях, чувствах, что я лелеяла со вчерашнего вечера, — о том общем расположении духа, которому я предавалась почти две недели кряду; где Рассудок выступил вперёд и на свой спокойный лад изложил ясную, безыскусную повесть о том, как я отвергла подлинное и с исступлением пожирала воображаемое, — я вынесла себе такой приговор:

Что большей глупицы, нежели Джейн Эйр, не носила земля; что вздорнейшего создания, что упивалось сладкой ложью и глотало отраву, будто нектар, свет ещё не видывал.

— Ты, — сказала я себе, — любимица мистера Рочестера? Ты наделена даром нравиться ему? Ты хоть чем-то ему важна? Прочь! Твоё безрассудство мне отвратительно. И ты находила отраду в случайных знаках предпочтения — знаках двусмысленных, что джентльмен из знатного рода и человек светский оказал приживалке и неопытной девчонке. Как ты посмела? Жалкая, глупая простофиля! Неужто даже забота о собственном благе не могла тебя образумить? Ты нынче утром твердила себе краткую сцену минувшего вечера? Закрой лицо и устыдись! Он-де похвалил твои глаза? Слепой щенок! Открой их подслеповатые веки и взгляни на своё же окаянное безрассудство! Никакой женщине не идёт впрок лесть высшего, который никак не помышляет на ней жениться; и всякой женщине безумие — дать разгореться в себе тайной любви, которая, оставшись без ответа и невидимой, неминуемо пожрёт ту жизнь, что её питает; а будучи открыта и встретив отклик, заведёт, подобно блуждающему огню, в топкие дебри, откуда нет спасения.

— Так выслушай же, Джейн Эйр, свой приговор: завтра поставь перед собою зеркало и нарисуй мелом собственный портрет, верно, не смягчив ни единого изъяна; не опусти ни одной резкой черты, не сгладь ни одной досадной неправильности; и подпиши под ним: «Портрет гувернантки — одинокой, бедной и невзрачной».

— После возьми кусок гладкой слоновой кости — у тебя есть готовый в ящике для рисования: возьми палитру, смешай самые свежие, самые тонкие, самые чистые краски; выбери нежнейшие кисти из верблюжьего волоса; тщательно очерти прелестнейшее лицо, какое только сможешь вообразить; напиши его мягчайшими тенями и сладчайшими линиями, следуя описанию, что дала миссис Фэйрфакс, рисуя Бланш Ингрэм; не забудь вороновы локоны, восточное око… Как! Ты берёшь мистера Рочестера за образец! Смирно! Никакого хныканья! Никаких сантиментов! Никаких сожалений! Я стерплю лишь рассудок да решимость. Припомни величавые и вместе гармоничные черты, греческую шею и грудь; пусть будет видна округлая, ослепительная рука и тонкая кисть; не опусти ни бриллиантового перстня, ни золотого браслета; верно передай наряд — воздушные кружева и мерцающий атлас, изящный шарф и золотую розу; и назови это «Бланш, одарённая особа знатного рода».

— Всякий раз впредь, когда тебе случится вообразить, будто мистер Рочестер расположен к тебе, доставай эти два изображения и сравнивай их; и говори себе: «Мистер Рочестер, весьма вероятно, снискал бы любовь этой благородной дамы, пожелай он только за неё бороться; так неужто он стал бы тратить хоть одну серьёзную мысль на эту нищую и ничтожную плебейку?»

— Так я и сделаю, — порешила я; и, укрепившись в этом решении, я успокоилась и уснула.

Слово своё я сдержала. Час или два — и мелками был набросан мой собственный портрет; а меньше чем за две недели я довершила миниатюру из слоновой кости, изображавшую воображаемую Бланш Ингрэм. Лицо вышло довольно прелестное, и когда я сравнила его с настоящим, меловым, контраст оказался столь велик, сколь только могло пожелать самообладание. Труд этот пошёл мне на пользу: он занял мою голову и руки и придал силу и прочность новым впечатлениям, которые я желала нестираемо запечатлеть в своём сердце.

Вскоре у меня появился повод похвалить себя за ту спасительную дисциплину, которой я тем самым принудила покориться свои чувства. Благодаря ей я смогла встретить дальнейшие события с приличным спокойствием, которое, застигни они меня врасплох, мне, верно, не удалось бы сохранить хотя бы внешне.