第18章 共38章

ГЛАВА XVIII

Весёлые дни настали в Торнфилд-Холле, и хлопотливые дни тоже: как непохожи они были на первые три месяца тишины, однообразия и одиночества, что провела я под этой крышей! Все печальные чувства, казалось, теперь изгнаны были из дома, все мрачные воспоминания забыты: всюду кипела жизнь, весь день напролёт царило движение. Теперь уже нельзя было пройти по галерее, прежде столь безмолвной, ни заглянуть в парадные покои, прежде столь необитаемые, не столкнувшись с бойкой горничной или щеголеватым камердинером.

Кухня, буфетная, людская, передняя — всё было равно оживлено; и лишь гостиные оставались пусты и тихи, когда голубое небо и ласковое солнце погожей весенней погоды выманивали их обитателей на воздух. Даже когда погода портилась и на несколько дней устанавливались непрерывные дожди, они, казалось, ничуть не омрачали веселья: комнатные забавы становились только оживлённее и разнообразнее оттого, что положен был предел развлечениям на свежем воздухе.

В первый же вечер, когда предложили сменить род развлечений, я недоумевала, что же они станут делать: речь зашла о том, чтобы «играть в шарады», но по невежеству своему я не поняла этого слова. Кликнули слуг, столы в столовой откатили в сторону, свечи расставили по-иному, стулья поставили полукругом напротив арки. Пока мистер Рочестер и прочие джентльмены распоряжались этими переменами, дамы сновали вверх и вниз по лестнице, звоня своим горничным. Призвали и миссис Фэйрфакс — дать сведения о том, чем богат дом по части шалей, платьев, всяческих драпировок; иные шкафы на третьем этаже перерыли, и содержимое их — парчовые фижмы, атласные роброны, чёрные мантильи, кружевные наколки и прочее — служанки охапками сносили вниз; затем сделали отбор, и всё, что было выбрано, отнесли в будуар при гостиной.

Тем временем мистер Рочестер снова созвал дам вокруг себя и отбирал некоторых из них в свою партию. — Мисс Ингрэм, разумеется, моя, — сказал он; потом назвал обеих мисс Эштон и миссис Дент. Он взглянул на меня: я как раз оказалась подле него, застёгивая расстегнувшийся браслет миссис Дент.

— Будете играть? — спросил он. Я покачала головой. Он не настаивал, чего я скорее опасалась; он позволил мне спокойно вернуться на моё обычное место.

Он и его помощники скрылись теперь за занавесом; другая партия, во главе с полковником Дентом, расселась на полукружии стульев. Один из джентльменов, мистер Эштон, заметив меня, как будто предложил пригласить и меня к ним; но леди Ингрэм тотчас отвергла эту мысль.

— Нет, — услышала я её слова, — на вид она слишком глупа для игры такого рода.

Вскоре зазвенел колокольчик, и занавес поднялся. Под аркой виднелась грузная фигура сэра Джорджа Линна, коего мистер Рочестер тоже избрал в свою партию, окутанная белою простынёй; перед ним на столе лежала раскрытая большая книга; а сбоку стояла Эми Эштон, задрапированная в плащ мистера Рочестера, с книгою в руках. Кто-то невидимый весело зазвонил в колокольчик; тогда Адель (которая настояла на том, чтобы быть в партии своего опекуна) выбежала вперёд, рассыпая вокруг цветы из корзинки, что несла на руке. Затем явилась величественная фигура мисс Ингрэм, облачённая в белое, с длинной фатой на голове и венком из роз вокруг чела; рядом с нею шёл мистер Рочестер, и вместе они приблизились к столу. Они опустились на колени, а миссис Дент и Луиза Эштон, тоже одетые в белое, заняли места позади них. Последовала церемония, разыгранная в немой пантомиме, в которой нетрудно было узнать обряд венчания. По окончании её полковник Дент со своею партией минуты две пошептались, а затем полковник выкрикнул:

— Невеста! («Bride!») — Мистер Рочестер поклонился, и занавес опустился.

Прошёл немалый промежуток, прежде чем он поднялся снова. Второе его поднятие явило сцену, приготовленную с бóльшим тщанием, нежели прежняя. Гостиная, как я уже упоминала, была приподнята на две ступени над столовой, и на верхней ступени, отступя на ярд или два в глубь комнаты, стояла большая мраморная чаша, в которой я узнала украшение оранжереи, — где обыкновенно она помещалась среди экзотических растений, населённая золотыми рыбками, — и откуда её, должно быть, перенесли не без труда, из-за её величины и веса.

Возле этой чаши на ковре сидел мистер Рочестер, обмотанный шалями, с чалмою на голове. Его тёмные глаза, смуглая кожа и языческие черты как нельзя лучше подходили к наряду: он был точно живой образ восточного эмира, палача или жертвы шёлкового шнурка. Вскоре в поле зрения выступила мисс Ингрэм. Она тоже была облачена на восточный лад: алый шарф повязан кушаком вокруг талии, расшитый платок стянут узлом на висках; её прекрасно вылепленные руки обнажены, одна из них поднята, поддерживая кувшин, изящно уравновешенный на голове. И весь склад её фигуры и лица, и цвет кожи, и общий облик наводили на мысль о некоей израильской царевне патриархальных времён; таков, без сомнения, и был образ, что она намеревалась представить.

Она приблизилась к чаше и склонилась над нею, будто наполняя кувшин; потом снова подняла его на голову. Особа у колодца как будто обратилась к ней с просьбой: «И она поспешила, спустила кувшин на руку свою и напоила его». Тогда из-за пазухи одеяния он извлёк ларец, открыл его и показал великолепные браслеты и серьги; она изобразила изумление и восторг; преклонив колени, он положил сокровища к её ногам; недоверие и восхищение выразились в её взглядах и жестах; незнакомец надел браслеты ей на руки и серьги в уши. Это были Елиезер и Ревекка: недоставало только верблюдов.

Отгадывающая партия снова сдвинула головы: по-видимому, они не могли согласиться о слове или слоге, что изображала сцена. Полковник Дент, их глашатай, потребовал «живую картину целого»; после чего занавес снова опустился.

При третьем его поднятии открылась лишь часть гостиной; остальное скрывала ширма, завешенная какой-то тёмной и грубой тканью. Мраморную чашу убрали; на её месте стоял простой сосновый стол и кухонный стул: предметы эти виднелись в тусклом свете рогового фонаря, ибо восковые свечи все были погашены.

Средь этой убогой обстановки сидел человек, сжав кулаки на коленях и потупив взор в землю. Я узнала мистера Рочестера, хотя измазанное лицо, растрёпанная одежда (сюртук свисал с одного плеча, словно его чуть не сорвали со спины в драке), отчаянное и хмурое выражение, жёсткие, всклокоченные волосы вполне могли бы его скрыть. Когда он шевельнулся, зазвенела цепь: на запястьях его были оковы.

— Тюрьма! («Bridewell!») — воскликнул полковник Дент, и шарада была разгадана.

Когда прошёл достаточный срок, чтобы исполнители переоделись в свои обычные наряды, они вновь вошли в столовую. Мистер Рочестер ввёл под руку мисс Ингрэм; она превозносила его игру.

— Знаете, — говорила она, — из всех трёх образов вы мне всего больше понравились в последнем? О, доведись вам родиться несколькими годами раньше, какой доблестный разбойник с большой дороги вышел бы из вас!

— Вся ли сажа смыта с моего лица? — спросил он, поворачивая его к ней.

— Увы! вся — и тем хуже! Ничто не шло так вашему лицу, как эти разбойничьи румяна.

— Так вам по вкусу пришёлся бы герой большой дороги?

— Английский герой большой дороги был бы вторым по достоинству после итальянского бандита; а превзойти его мог бы разве что левантийский пират.

— Что ж, кем бы я ни был, помните, что вы моя жена; мы обвенчаны час назад, при всех этих свидетелях. — Она хихикнула, и румянец залил ей щёки.

— Ну, Дент, — продолжал мистер Рочестер, — теперь ваш черёд. — И когда та партия удалилась, он со своею дружиной занял опустевшие места. Мисс Ингрэм поместилась по правую руку от своего предводителя; прочие отгадчики заняли стулья по обе стороны от него и от неё. Теперь я уже не следила за актёрами; я более не ждала с любопытством поднятия занавеса; всё моё внимание поглощали зрители; глаза мои, прежде прикованные к арке, теперь неудержимо влеклись к полукругу стульев. Какую шараду разыграли полковник Дент и его партия, какое слово выбрали, как справились с ролями — я уже не помню; но я и поныне вижу совещание, что следовало за каждою сценой: вижу, как мистер Рочестер оборачивается к мисс Ингрэм, а мисс Ингрэм к нему; вижу, как она склоняет к нему голову, покуда чёрные, как смоль, локоны почти не касаются его плеча и не задевают его щеки; слышу их обоюдный шёпот; вспоминаю взгляды, которыми они обменивались; и что-то даже из чувства, пробуждённого тем зрелищем, возвращается ко мне в памяти в эту самую минуту.

Я говорила тебе, читатель, что научилась любить мистера Рочестера: я не могла разлюбить его теперь лишь оттого, что нашла, что он перестал меня замечать, — оттого, что могла проводить часы в его присутствии, а он ни разу не обратил бы взора в мою сторону, — оттого, что видела, как всё его внимание присвоено некоей знатной дамой, которая, проходя мимо, гнушалась коснуться меня даже краем своих одежд; которая, если тёмный и повелительный взгляд её случайно падал на меня, тотчас отводила его, как от предмета слишком ничтожного, чтобы заслуживать внимания. Я не могла разлюбить его оттого, что чувствовала уверенность, что он вскоре женится на этой самой даме, — оттого, что ежедневно читала в ней горделивую убеждённость в его намерениях касательно неё, — оттого, что ежечасно наблюдала в нём такой род ухаживания, который, пусть небрежный и предпочитающий скорее быть искомым, нежели искать, всё же в самой небрежности своей был пленителен, а в самой гордости своей — неотразим.

В этих обстоятельствах не было ничего, что могло бы охладить или изгнать любовь, зато много было такого, что порождало отчаяние. Много было, подумаешь ты, читатель, и такого, что рождало ревность, — если только женщина в моём положении могла осмелиться ревновать к женщине в положении мисс Ингрэм. Но я не ревновала — или очень редко; природу боли, которую я терпела, невозможно было выразить этим словом. Мисс Ингрэм была мишенью, недостойной ревности: она была слишком ничтожна, чтобы возбудить это чувство. Прости кажущееся противоречие; я говорю то, что думаю. Она была весьма эффектна, но не подлинна: у неё была прекрасная наружность, множество блестящих талантов; но ум её был беден, сердце от природы бесплодно: ничто не расцветало на той почве само собою; ни один невынужденный, естественный плод не радовал своей свежестью. Она не была добра; она не была самобытна: она любила повторять звучные фразы из книг: она никогда не высказывала — да и не имела — собственного мнения. Она ратовала за высокие чувства; но ей неведомы были ощущения сострадания и жалости; нежность и правда были ей чужды. Слишком часто она выдавала это неумеренным выходом, какой давала злобной неприязни, зародившейся в ней к маленькой Адель: отталкивала её с каким-нибудь бранным словцом, если та случайно к ней подходила; порой велела ей выйти из комнаты и всегда обходилась с нею холодно и язвительно. Не одни мои глаза следили за этими проявлениями её нрава — следили пристально, зорко, проницательно. Да; сам будущий жених, мистер Рочестер, вёл над своею избранницей неусыпное наблюдение; и вот из этой-то его проницательности, из этой его настороженности, из этого совершенного, ясного сознания недостатков его красавицы, из этого явного отсутствия страсти в его чувствах к ней и проистекала моя вечно терзающая боль.

Я видела, что он собирается жениться на ней ради семейных, а быть может, и политических соображений, оттого что её положение и связи ему подходили; я чувствовала, что он не отдал ей своей любви и что её достоинства мало пригодны, чтобы снискать у него это сокровище. Вот в чём было дело — вот где задевало и мучило больной нерв — вот что поддерживало и питало лихорадку: она не могла его очаровать.

Если бы она разом одержала победу, а он уступил и искренне сложил своё сердце к её ногам, я закрыла бы лицо, отвернулась к стене и (фигурально) умерла бы для них. Будь мисс Ингрэм доброю и благородною женщиной, наделённой силой, пылом, добротою, разумом, мне пришлось бы выдержать одну смертельную схватку с двумя тиграми — ревностью и отчаянием; а затем, с вырванным и пожранным сердцем, я восхищалась бы ею, признала бы её превосходство и до конца дней моих оставалась бы спокойна: и чем безусловнее было бы её превосходство, тем глубже было бы моё восхищение, тем истиннее — моё безмятежное смирение. Но при том, как обстояли дела в действительности, наблюдать усилия мисс Ингрэм пленить мистера Рочестера, видеть их неизменную неудачу — притом что сама она о своём провале и не догадывалась, тщетно воображая, будто каждая пущенная стрела попадает в цель, и самообольщённо кичась успехом, тогда как её гордыня и самодовольство всё далее и далее отталкивали то, что она мечтала приманить, — видеть это значило находиться разом в непрестанном волнении и под безжалостным гнётом.

Ибо, когда она терпела неудачу, я видела, как она могла бы преуспеть. Стрелы, что беспрестанно отскакивали от груди мистера Рочестера и падали, не причинив вреда, к его ногам, могли бы, я знала, пущенные более верной рукой, вонзиться, дрожа, остриём в его гордое сердце, вызвать любовь в его суровом взоре и мягкость в его насмешливом лице; или, ещё лучше, безо всякого оружия могла бы одержаться безмолвная победа.

«Отчего же она не имеет над ним большей власти, коль скоро ей дозволено подходить к нему так близко?» — спрашивала я себя. «Право же, не может быть, чтобы она вправду любила его или любила искренним чувством! Люби она его, ей не пришлось бы так расточительно чеканить свои улыбки, так неутомимо метать взгляды, так замысловато напускать на себя разные виды, так без счёту разыгрывать грации. Мне кажется, что стоило бы ей просто тихо сидеть подле него, говоря мало и глядя ещё меньше, — и она была бы куда ближе к его сердцу. Я видела на его лице выражение совсем иное, нежели то, что ожесточает его теперь, покуда она так живо к нему пристаёт; но тогда оно являлось само собою: его не вымучивали дешёвыми уловками и рассчитанными манёврами; и надо было лишь принять его — ответить на его вопрос без притворства, обратиться к нему при надобности без гримас, — и оно ширилось, делалось добрее и приветливее, согревая, точно живительный солнечный луч. Как же она будет угождать ему, когда они поженятся? Не думаю, что ей это удастся; и всё же это возможно; и жена его, право слово, могла бы стать счастливейшей из женщин, каких видит солнце».

Я ещё ничего не сказала осуждающего о замысле мистера Рочестера жениться по расчёту и ради связей. Меня удивило, когда я впервые обнаружила, что таково его намерение: я почитала его человеком, коего в выборе жены едва ли способны увлечь побуждения столь заурядные; но чем дольше я вникала в положение, воспитание и прочее обеих сторон, тем менее чувствовала себя вправе судить и винить его или мисс Ингрэм за то, что они поступают согласно понятиям и правилам, внушённым им, без сомнения, ещё с детства. Весь их круг держался этих правил: стало быть, полагала я, у них есть для того основания, каких мне не постичь. Мне казалось, что, будь я джентльменом, подобным ему, я взяла бы к своей груди лишь такую жену, какую могла бы любить; но самая очевидность выгод, кои сулит этот план для счастья самого мужа, убеждала меня, что должны быть против его повсеместного принятия доводы, мне совершенно неведомые: иначе, я была уверена, весь свет поступал бы так, как хотела поступить я.

Но и в иных отношениях, не только в этом, я делалась к своему хозяину всё снисходительнее: я забывала все его недостатки, за которыми прежде зорко следила. Некогда я старалась изучить все стороны его натуры: взять дурное вместе с хорошим и из справедливого взвешивания того и другого вывести беспристрастное суждение. Теперь же я не видела дурного. Сарказм, что прежде отталкивал, резкость, что некогда пугала меня, были лишь как острые пряности в изысканном блюде: присутствие их было терпко, но отсутствие их ощущалось бы как пресность. Что же до того смутного нечто — было ли то выражение зловещее или скорбное, коварное или отчаянное? — что порою приоткрывалось внимательному наблюдателю в его глазах и вновь смыкалось, прежде чем можно было измерить странную глубину, отчасти обнажённую; того нечто, что заставляло меня прежде страшиться и отшатываться, будто я блуждала средь холмов вулканического вида и вдруг ощутила, как земля дрогнула, и увидела, как она разверзается: то нечто я по временам созерцала и теперь; но с трепещущим сердцем, а не с онемевшими нервами. Вместо того чтобы желать избежать его, я жаждала лишь одного — дерзнуть, разгадать его; и я почитала мисс Ингрэм счастливой оттого, что однажды она сможет на досуге заглянуть в эту бездну, изведать её тайны и разобрать их природу.

Меж тем, покуда я думала лишь о своём хозяине и его будущей невесте — видела лишь их, слышала лишь их беседу и считала важными лишь их движения, — прочие в обществе были заняты своими особыми интересами и удовольствиями. Леди Линн и леди Ингрэм по-прежнему сообщались в торжественных совещаниях, где кивали друг другу двумя своими тюрбанами и вздымали четыре свои руки в ответных жестах удивления, или таинственности, или ужаса, смотря по тому, о чём шла их болтовня, точно пара увеличенных марионеток. Кроткая миссис Дент беседовала с добродушной миссис Эштон; и обе они порою дарили мне учтивое слово или улыбку. Сэр Джордж Линн, полковник Дент и мистер Эштон толковали о политике, или об уездных делах, или о судейских тяжбах. Лорд Ингрэм любезничал с Эми Эштон; Луиза играла и пела с одним из господ Линн и для него; а Мэри Ингрэм томно внимала галантным речам другого. Порою все, точно по единому уговору, прерывали свою побочную игру, чтобы понаблюдать и послушать главных действующих лиц: ибо, в конце концов, мистер Рочестер и — как связанная с ним теснее прочих — мисс Ингрэм были жизнью и душою всего собрания. Стоило ему отлучиться из комнаты на час, как заметная скука словно закрадывалась в настроение его гостей; а его возвращение неизменно давало свежий толчок оживлению разговора.

Недостаток его воодушевляющего влияния особенно, казалось, ощутили в один день, когда его вызвали по делу в Милкот и он вряд ли должен был воротиться допоздна. День выдался ненастный: прогулку, которую общество собиралось предпринять, чтобы поглядеть на цыганский табор, недавно раскинувшийся на пустоши за Хэем, пришлось оттого отложить. Кое-кто из джентльменов отправился в конюшни; те, что помоложе, вместе с молодыми дамами играли на бильярде в бильярдной. Вдовствующие леди Ингрэм и Линн искали утешения в тихой партии в карты. Бланш Ингрэм, отразив надменной неразговорчивостью попытки миссис Дент и миссис Эштон вовлечь её в беседу, сперва пробормотала над фортепиано какие-то сентиментальные мотивы и напевы, а затем, принеся из библиотеки роман, надменно и вяло бросилась на софу, готовясь скоротать чарами вымысла томительные часы отсутствия. В комнате и во всём доме царила тишина: лишь изредка сверху доносилось веселье игроков в бильярд.

Смеркалось, и часы уже возвестили, что пора одеваться к обеду, когда маленькая Адель, стоявшая подле меня на коленях в оконной нише гостиной, вдруг воскликнула:

— Voilà Monsieur Rochester, qui revient!

Я обернулась, и мисс Ингрэм рванулась вперёд со своей софы; прочие тоже подняли глаза от своих занятий, ибо в тот же миг на мокром гравии сделались слышны хруст колёс и хлюпающий топот конских копыт. Приближалась почтовая карета.

— Что могло взбрести ему на ум — являться домой этаким манером? — сказала мисс Ингрэм. — Ведь он выехал верхом на Мезруре (вороном коне), не так ли? И Пилот был с ним. Куда же он девал животных?

Говоря это, она поднесла свою высокую фигуру и пышные одеяния так близко к окну, что мне пришлось отклониться назад едва не до перелома хребта; в своём нетерпении она поначалу меня не заметила, но, когда заметила, скривила губу и перешла к другому окну. Почтовая карета остановилась; кучер позвонил в дверной колокольчик, и из неё вышел джентльмен в дорожном платье; но то был не мистер Рочестер, а высокий, щеголеватый на вид человек, незнакомец.

— Вот досада! — воскликнула мисс Ингрэм. — Несносная ты обезьянка! — (обращаясь к Адели). — Кто усадил тебя на окне, чтобы разносить ложные вести? — И она метнула на меня гневный взгляд, будто виновата была я.

В передней послышались какие-то переговоры, и вскоре вошедший переступил порог. Он поклонился леди Ингрэм, сочтя её старшей из присутствующих дам.

— Похоже, я явился в неурочный час, сударыня, — сказал он, — когда друг мой, мистер Рочестер, в отлучке; но я прибыл из весьма долгого странствия и полагаю, что вправе, по старому и близкому знакомству, водвориться здесь до его возвращения.

Держался он учтиво; его выговор при разговоре показался мне несколько непривычным — не то чтобы иностранным, но всё же не вполне английским; лет ему было, должно быть, около того, что и мистеру Рочестеру, — между тридцатью и сорока; цвет лица его отличался странной желтизной; в остальном же он был человек видный, в особенности с первого взгляда. При ближайшем рассмотрении вы улавливали в его лице нечто, что не нравилось или, вернее, что не умело понравиться. Черты его были правильны, но чересчур вялы; глаз велик и красиво очерчен, но жизнь, глядевшая из него, была жизнью тусклой, пустой — по крайней мере, так мне показалось.

Звон колокольчика, звавшего одеваться, рассеял общество. Лишь после обеда я увидела его снова: тогда он держался совершенно непринуждённо. Но его физиономия понравилась мне ещё менее прежнего: она поразила меня разом чем-то неустойчивым и безжизненным. Взгляд его блуждал, и в блуждании этом не было смысла: оттого лицо его приобретало странное выражение, какого я не припомню, чтобы когда-либо видела. Пусть человек он был красивый и с виду не то чтобы неприятный, — он отталкивал меня чрезвычайно: не было силы в этом гладкокожем лице полной овальной формы, не было твёрдости в этом орлином носе и маленьком вишнёвом рту; не было мысли на низком, ровном лбу; не было воли в этом пустом карем глазу.

Пока я сидела в своём обычном углу и глядела на него, а свет жирандолей на каминной полке лился прямо на него — ибо он занимал кресло, придвинутое вплотную к огню, и всё жался ещё ближе, словно ему было холодно, — я сравнивала его с мистером Рочестером. Думается мне (да будет позволено это сказать), что вряд ли можно вообразить больший контраст, нежели между лоснящимся гусаком и свирепым соколом, между смирной овцою и грубошёрстным, зорким псом, её сторожем.

Он говорил о мистере Рочестере как о старом друге. Диковинной, должно быть, была их дружба: разительное, право, подтверждение старинной поговорки о том, что «крайности сходятся».

Двое или трое джентльменов сидели подле него, и я порою улавливала обрывки их беседы, долетавшие через комнату. Поначалу я мало что могла в услышанном разобрать; ибо разговор Луизы Эштон и Мэри Ингрэм, сидевших ближе ко мне, путал те отрывочные фразы, что доходили до меня урывками. Эти последние обсуждали незнакомца; обе называли его «красавцем». Луиза говорила, что он «прелестное создание» и что она «обожает его»; а Мэри указывала на его «хорошенький маленький рот и славный нос» как на свой идеал очарования.

— И какой у него добродушный лоб! — восклицала Луиза. — Такой гладкий — ни одной из тех хмурых неровностей, что мне так противны; и такой безмятежный взгляд и улыбка!

А затем, к великому моему облегчению, мистер Генри Линн призвал их в другой конец комнаты, чтобы уладить какой-то вопрос об отложенной поездке на Хэйскую пустошь.

Теперь я смогла сосредоточить внимание на кружке у камина и вскоре уяснила, что вновь прибывшего звали мистером Мэзоном; затем я узнала, что он лишь только что прибыл в Англию и приехал из какой-то жаркой страны: оттого, без сомнения, лицо его было столь желто, оттого он и сидел так близко к очагу и носил сюртук в доме. Вскоре слова «Ямайка», «Кингстон», «Испанский город» указали на Вест-Индию как на место его жительства; и с немалым удивлением я вскоре уяснила, что именно там он впервые увидел и свёл знакомство с мистером Рочестером. Он говорил о том, как друг его не выносил палящего зноя, ураганов и дождливых сезонов той страны. Я знала, что мистер Рочестер был путешественником: об этом говорила миссис Фэйрфакс; но я полагала, что странствия его ограничивались Европейским материком; до сих пор я ни разу не слыхала и намёка на посещения более отдалённых берегов.

Я размышляла обо всём этом, когда одно происшествие, притом несколько неожиданное, оборвало нить моих раздумий. Мистер Мэзон, вздрогнув от того, что кто-то ненароком отворил дверь, попросил подбросить в камин угля, ибо пламя в нём уже прогорело, хотя груда угольев всё ещё рдела горячим красным жаром. Лакей, принёсший уголь, выходя, задержался подле кресла мистера Эштона и что-то сказал ему вполголоса, из чего я расслышала лишь слова «старуха» и «совсем докучлива».

— Скажите ей, что её посадят в колодки, коли она не уберётся, — ответил мировой судья.

— Нет — постойте! — вмешался полковник Дент. — Не гоните её прочь, Эштон; мы могли бы обратить это к выгоде; лучше спросить дам. — И, заговорив вслух, он продолжал: — Сударыни, вы толковали о том, чтобы отправиться на Хэйскую пустошь навестить цыганский табор; вот Сэм говорит, что одна из старых ворожей сейчас в людской и требует, чтобы её привели пред «господ» и позволили ей предсказать им судьбу. Угодно ли вам поглядеть на неё?

— Полно, полковник, — вскричала леди Ингрэм, — неужели вы станете потворствовать эдакой низкой самозванке? Выпроводите её, непременно, сей же час!

— Но я не могу уговорить её уйти, миледи, — сказал лакей, — и никто из слуг не может: миссис Фэйрфакс сейчас при ней, умоляет её убраться; но та уселась на стул в углу у очага и говорит, что ничто не сдвинет её оттуда, покуда ей не дозволят войти сюда.

— Чего она хочет? — спросила миссис Эштон.

— «Предсказать господам их судьбу», говорит, сударыня; и божится, что должна и непременно это сделает.

— Какова она из себя? — в один голос осведомились обе мисс Эштон.

— На диво безобразная старуха, мисс; черна почти как чугунный горшок.

— Да ведь это настоящая колдунья! — вскричал Фредерик Линн. — Впустим её, разумеется.

— Ещё бы, — подхватил его брат. — Было бы тысячу раз жаль упустить эдакий случай позабавиться.

— Дорогие мои мальчики, о чём вы только думаете? — воскликнула миссис Линн.

— Я никак не могу одобрить столь неподобающей затеи, — вставила вдовствующая леди Ингрэм.

— Право же, маменька, можете — и одобрите, — произнёс надменный голос Бланш, когда она повернулась на табурете у фортепиано, где до сей поры сидела молча, по видимости разбирая какие-то ноты. — Мне любопытно услышать своё будущее; а потому, Сэм, вели старой ведьме войти.

— Милая моя Бланш! Опомнись...

— Опомнилась — я помню всё, что ты можешь мне возразить; и я желаю поставить на своём — живо, Сэм!

— Да — да — да! — закричала вся молодёжь, и дамы, и джентльмены. — Пусть войдёт — это будет отменная потеха!

Лакей всё ещё медлил.

— Больно уж она грубая, — сказал он.

— Ступай! — выпалила мисс Ингрэм, и слуга удалился.

Волнение мигом охватило всё общество: бойкая перестрелка насмешек и острот была в полном разгаре, когда Сэм воротился.

— Теперь она не выйдет, — сказал он. — Говорит, что не её призвание являться перед «толпой невежд» (это её собственные слова). Мне велено отвести её в отдельную комнату, и тогда все, кто пожелает с нею посоветоваться, должны входить к ней поодиночке.

— Вот видишь, моя царственная Бланш, — начала леди Ингрэм, — она уже перечит. Послушайся меня, мой ангел, и...

— Разумеется, отведи её в библиотеку, — оборвала её «ангел». — Слушать её перед толпой невежд тоже не моё призвание: я хочу заполучить её целиком. В библиотеке горит камин?

— Да, сударыня, только вид у неё уж больно как у бродяжки.

— Довольно болтать, глупец! Делай, что велено.

Сэм снова исчез, и таинственность, оживление и любопытство опять поднялись до предела.

— Она готова, — сказал лакей, вновь появившись. — Желает знать, кто будет её первым гостем.

— Пожалуй, я загляну к ней первым, прежде чем к ней пойдут дамы, — сказал полковник Дент.

— Скажи ей, Сэм, что идёт джентльмен.

Сэм ушёл и вернулся.

— Она говорит, сэр, что джентльменов принимать не станет; пусть и не трудятся подходить к ней; и, — прибавил он, с трудом сдерживая смех, — дам тоже, кроме молодых и незамужних.

— Ей-богу, а вкус у неё есть! — воскликнул Генри Линн.

Мисс Ингрэм торжественно поднялась.

— Я иду первой, — сказала она таким тоном, какой пристал бы предводителю отчаянного отряда, идущему на пролом впереди своих людей.

— О, дитя моё! о, драгоценная моя! погоди — одумайся! — вскричала её маменька; но дочь величаво и безмолвно проплыла мимо, прошла в дверь, которую держал открытой полковник Дент, и мы услыхали, как она вошла в библиотеку.

Наступила относительная тишина. Леди Ингрэм сочла, что настал «le cas» заламывать руки, что она и не преминула сделать. Мисс Мэри объявила, что сама она ни за что не отважилась бы на подобное. Эми и Луиза Эштон хихикали вполголоса и казались слегка напуганными.

Минуты тянулись мучительно долго: пятнадцать было отсчитано, прежде чем дверь библиотеки вновь отворилась. Мисс Ингрэм вернулась к нам через арку.

Рассмеётся ли она? Обратит ли всё в шутку? Все взоры устремились к ней с жадным любопытством, но она встретила их взглядом холодным и отталкивающим; вид у неё был не взволнованный и не весёлый: она чопорно прошествовала к своему креслу и молча в него опустилась.

— Ну что же, Бланш? — сказал лорд Ингрэм.

— Что она сказала, сестрица? — спросила Мэри.

— Что ты подумала? Каково тебе? Настоящая ли она гадалка? — допытывались обе мисс Эштон.

— Полно, полно, добрые люди, — отозвалась мисс Ингрэм, — не наседайте на меня. Право, ваша способность дивиться и легковерие возбуждаются с удивительной лёгкостью: судя по важности, какую все вы — и моя добрая маменька в том числе — придаёте этому делу, вы, кажется, положительно уверены, будто в доме у нас завелась настоящая ведьма, состоящая в тесном союзе с самим нечистым. Я видела бродячую цыганку; она заурядным манером упражнялась в науке хиромантии и наговорила мне то, что подобные ей обыкновенно говорят. Причуда моя удовлетворена; и теперь, полагаю, мистер Эштон хорошо сделает, если завтра поутру посадит эту каргу в колодки, как он и грозился.

Мисс Ингрэм взяла книгу, откинулась в кресле и тем самым уклонилась от дальнейшего разговора. Я наблюдала за нею почти полчаса: за всё это время она не перевернула ни единой страницы, а лицо её с каждым мгновением делалось всё мрачнее, всё недовольнее и всё желчнее выражало досаду. Очевидно, она не услыхала ничего для себя лестного; и мне казалось, судя по её затянувшемуся приступу угрюмости и молчаливости, что сама она, вопреки выказанному равнодушию, придавала чрезмерное значение всему, что бы ей ни было открыто.

За всё это время она не перевернула ни единой страницы.

Тем временем Мэри Ингрэм, Эми и Луиза Эштон объявили, что поодиночке идти не решаются; а между тем всем им хотелось пойти. Через посредство посланника, Сэма, завязались переговоры; и после долгого хождения взад и вперёд — так что, я думаю, у помянутого Сэма икры, должно быть, разболелись от этакого моциона, — у суровой сивиллы наконец с великим трудом вырвали дозволение принять всех трёх разом.

Их визит прошёл не столь безмолвно, как визит мисс Ингрэм: из библиотеки доносились истерический смех и лёгкие взвизги; и минут через двадцать они распахнули дверь и вбежали в холл, точно перепугались до полусмерти.

— Право же, с ней что-то нечисто! — восклицали они наперебой. — Чего только она нам не наговорила! Она знает про нас всё! — и, задыхаясь, они попадали в разные кресла, которые джентльмены поспешили им придвинуть.

Когда от них потребовали объяснений подробнее, они рассказали, что она поведала им о том, что они говорили и делали, ещё будучи детьми; описала книги и безделушки, что стоят у них в будуарах дома: подарки на память, преподнесённые им разными родственниками. Они уверяли, будто она даже угадала их мысли и шепнула на ухо каждой имя того, кого та любит больше всего на свете, и открыла им, чего они более всего желают.

Тут вмешались джентльмены с настойчивыми мольбами просветить их подробнее относительно двух последних пунктов; но в ответ на своё назойливое любопытство они получили лишь румянец, восклицания, трепет и смешки. Матроны меж тем подносили нюхательные соли и обмахивались веерами; и снова и снова повторяли, как они сокрушаются, что предостережением их не воспользовались вовремя; пожилые джентльмены смеялись, а те, что помоложе, наперебой предлагали свои услуги встревоженным красавицам.

В самый разгар суматохи, когда взор мой и слух были всецело поглощены разворачивавшейся передо мною сценой, я услышала возле самого локтя лёгкое покашливание: обернувшись, я увидела Сэма.

— Прошу прощения, мисс, но цыганка уверяет, что в комнате есть ещё одна молодая незамужняя леди, которая у неё не была, и клянётся, что не уйдёт, покуда не повидает всех. Я так и подумал, что это, верно, вы: больше и некому. Что мне ей сказать?

— О, я, конечно же, пойду, — отвечала я, обрадованная нежданным случаем удовлетворить своё сильно разгоревшееся любопытство. Я незаметно выскользнула из комнаты, ничьим взглядом не примеченная, — ибо всё общество сгрудилось вокруг только что вернувшейся трепещущей троицы, — и тихо притворила за собою дверь.

— Ежели угодно, мисс, — сказал Сэм, — я подожду вас в холле; и коли она вас напугает, только кликните, я и войду.

— Нет, Сэм, ступай на кухню: я нисколько не боюсь. — И я в самом деле не боялась; но была изрядно заинтересована и взволнована.