Зверь не из списка

На посвящении все звери приходят красивые. Так и записано в «Росписи отклика», толстой книге с медными углами: фамильяр является «сообразно достоинству адепта». У Богданы в тот вечер вышла рысь. Белая, с кисточками на ушах, села у сапог — хоть сейчас на герб факультета.

А из Яринина круга выпал мотылек.

Серый, с ладонь величиной. Он вывалился из темноты как-то боком, будто его вытряхнули из чужого рукава, прошуршал над свечами и сел ей на запястье — холодный, точно остывшая зола, и пахнущий нагоревшим фитилем.

В зале засмеялись. Негромко, воспитанно. Но засмеялись.

— Повторите зов, адептка, — наставница Отрада не оторвалась от списка.

Ярина повторила. Мотылек приоткрыл крылья, показал два серых пятна — ни на глаза не похоже, ни на честный узор, просто две проплешины, словно кто-то мазнул пальцем по саже, — и остался сидеть. Никуда он не собирался. Он, похоже, уже считал, что дома.

— В росписи такого нет, — сказала Отрада после паузы. Перелистнула. Еще раз. — Что ж. Запишем «невыясненный». Следующая.

«Невыясненный». С этим клеймом Ярина и пошла учиться.

Чернолесская академия стояла на сваях у самой кромки черного ельника — пять рубленых вышек, связанных крытыми переходами, которые скрипели так, что по звуку можно было угадать, кто идет: наставник, адепт или ветер. Внизу, под полом, вздыхал лес. Первокурсников селили в Совиную вышку, по двое. Яринину соседку звали Снежана — круглая, добрая, с косой до пояса и вечным запахом мятного отвара, которым она лечила все подряд, от простуды до несчастной любви.

— Мотылек — это даже мило, — утешала Снежана, расчесываясь на ночь. — У моей тетки был фамильяр жаба. Представь: встаешь на зачет, а у тебя из рукава — жаба. Вот это позор.

У самой Снежаны отозвалась сойка — крикливая, вороватая, таскавшая со столов пуговицы.

Учились трудно. Предметов было с избытком: «Призыв и удержание», «Повадки отклика», «Черный ельник: что оттуда не зовут», травоведение, счет по лунам. На «Удержании» требовалось держать фамильяра при себе весь урок — и Богданина рысь лежала смирно, а Яринин мотылек то и дело снимался и летел к стене, к глухой доске, будто там была щель. За это ей ставили «неуд» и отправляли на штрафную отработку: чистить вольеры в нижнем ярусе, где держали казенных воронов. Вороны косились, роняли на нее помет с меткостью лучников и, кажется, тоже считали ее невыясненной.

Хуже всего был наставник Велислав.

Хуже — потому что при нем Ярина делалась косноязычной.

Он вел архив и читал им «Повадки». Молодой для наставника, с чернильными пальцами и привычкой говорить тихо, так что весь класс невольно подавался вперед. Он единственный не посмеялся над мотыльком. Наоборот — на первом же уроке задержал Ярину после звонка.

— Он летит к северной стене, — сказал Велислав. Не спросил. — Всегда к северной. Вы заметили?

— Я думала, это сквозняк, — соврала Ярина.

Велислав посмотрел на нее так, что стало ясно: он знает, что это не сквозняк, и знает, что она знает. Но вслух сказал только:

— Приглядывайте за ним. Иногда зверь понимает про академию больше, чем наставники.

И ушел, оставив ее стоять с горящими ушами и мотыльком, нетерпеливо бьющимся о рукав — туда, на север.

Ночью мотылек ее разбудил.

Он колотился о ставень — упрямо, глухо, так что Снежана заворочалась и пробормотала что-то про жабу. Ярина встала. Накинула шаль. И пошла за мотыльком — через скрипучие переходы, мимо храпящей Совиной вышки, вниз, на север, туда, где коридор упирался в тупик.

Тупика там быть не должно.

Она это знала точно: на плане академии, который заставляли зубрить к зачету по «Устройству», в северном крыле значился лекторий. Пятый. А вместо двери — стена, заложенная тем же тесом, только темнее, старее, с проступившей смолой. Мотылек сел на эту стену и замер, раскрыв крылья. Два серых пятна легли точно на две сучковатые дырки в досках. Совпали. Как ключ в скважину.

Из щели тянуло холодом и — Ярина принюхалась — тем же нагоревшим фитилем, которым пах сам мотылек.

— Ты отсюда, что ли, — прошептала она.

Мотылек не ответил. Мотыльки вообще неразговорчивы. Но крылья его дрогнули, будто от сквозняка, которого не было, и Ярине почудилось — за стеной кто-то вздохнул. Устало так. По-человечески.

Назавтра она пошла в архив.

Велислав не удивился. Он сидел среди стеллажей, пахнущих мышами и воском, и — она готова была поклясться — ждал.

— Пятый лекторий, — сказала Ярина с порога. — Его заложили. Почему?

Велислав долго молчал. Потом снял с верхней полки тонкую папку, такую старую, что тесемки на ней истлели, и положил перед ней.

— Сорок лет назад, — сказал он, — здесь преподавала наставница Милонега. Пятый факультет. Тот, которого больше нет в расписании.

— А что звали на пятом?

— Отклик на нехватку. — Велислав говорил ровно, но пальцы его потирали чернильное пятно, как будто хотели стереть. — Все факультеты зовут зверя по имени, по росписи, по достоинству. А Милонега звала иначе. Не по тому, кто адепт есть, а по тому, кого ему не хватает. Опасная наука. Зов на пустоту всегда откликается — вопрос, кто придет.

У Ярины пересохло во рту.

— И кто пришел к ней?

— Не знаем. Однажды утром лекторий был пуст. Милонеги не было. Был только мотылек, который бился в окно и которого никто не смог ни назвать, ни выгнать, ни поймать. Лекторий заложили. Мотылька записали «невыясненным» и забыли. — Велислав наконец поднял на нее глаза. — Пока он не сел на запястье первой за сорок лет адептки, которая зовет на нехватку. Вы ведь так его и позвали, Ярина. Сами того не зная. Вам кого-то не хватало — и пришел тот, кому не хватает кого-то.

В переходе скрипнуло. Ветер. Или не ветер.

— Через неделю зачет по призыву, — тихо сказала Ярина. — Нужно назвать фамильяра по росписи и дать команду. А у меня зверь без имени.

— Да, — согласился Велислав. — По росписи вы его не назовете. — Он помолчал. — Зовите, как умеете.

Зачет принимали в большом зале, при свечах и при всем курсе. Называешь фамильяра — по имени, как в «Росписи», — и велишь ему, скажем, принести перо с дальнего стола. Богданина рысь сходила за пером важно, как за наградой. Снежанина сойка стащила сразу три и одну пуговицу у Отрады.

— Адептка Ярина, — вызвала наставница.

Мотылек сидел у нее на запястье, холодный, терпеливый. В «Росписи» его имени не было. Ярина знала это точно — проверяла трижды.

Тишина.

Она не стала искать имя. Она закрыла глаза и позвала так, как, видно, звала Милонега сорок лет назад, — не по тому, кто он есть, а по тому, кого ему не хватает.

— Иди к той, по ком тоскуешь, — сказала Ярина. — Я больше не держу. Иди.

Мотылек снялся.

Он не полетел к столу за пером. Он метнулся вверх, через весь зал, на север — к глухой стене, которой в этом зале не было, но Ярина уже знала: стены в Чернолесской там, где академия решит. Мотылек ударился о тес раз, другой — и доски со стоном подались. Смола треснула. В зал хлынул холод и запах сорокалетней пыли, и в черном проеме открылся он — Пятый лекторий, с опрокинутым стулом, с остывшей свечой, с раскрытой книгой на аналое, в которой чья-то рука не дописала последнюю строку.

Мотылек влетел внутрь и сел на эту строку. Раскрыл крылья. Два серых пятна легли на бумагу — и Ярина, подошедшая следом (ноги сами), прочла то, что было дописано наполовину: «Зову того, кого не хватает академ…»

Дальше — обрыв. Клякса. И сорок лет тишины.

— Зачет сдан, — сказали откуда-то сзади. Голос Отрады дрогнул — первый раз на памяти курса. — Призыв… состоялся.

Богдана тихо присвистнула. Снежана схватила Ярину за рукав.

А Велислав стоял в дверях лектория, смотрел на недописанную строку, и лицо у него было такое, будто он эту строку уже где-то видел. Или сам когда-то не дописал.

— Кого ей не хватало? — спросила Ярина шепотом. — Милонеге. Кого она звала?

Велислав ответил не сразу. Мотылек на странице сложил крылья — и пятна погасли, как две задутые свечи.

— Вот это, адептка, — сказал наставник, — мы с вами, кажется, и будем выяснять. С завтрашнего дня. Если вы не против задержаться после звонка.

Ярина была не против.

За окном черный ельник вздохнул и переступил с лапы на лапу, как делал всегда, когда в академии становилось на одну тайну больше.