«Заводной апельсин»: расследование романа, у которого в Америке годами прятали последнюю главу

Энтони Берджесс написал «Заводной апельсин» за три недели. Три недели — и книга, которую потом полвека будут изучать в университетах, экранизировать, запрещать в библиотеках и цитировать политики всех мастей. 1962 год, Британия, тонкий роман на двести с небольшим страниц. Автор потом сам жаловался, что эта вещь заслонила ему все остальное творчество — а он написал больше тридцати книг. Обидно, наверное. Но справедливо ли — вопрос отдельный.

О чем книга, если коротко и без спойлеров. Алекс — подросток, вожак банды, ночи которой посвящены насилию настолько будничному, что оно превращается в свего рода искусство. Параллельно — Бетховен, которого он обожает почти религиозно. Государство ловит его и предлагает сделку: вместо тюремного срока — экспериментальную методику, которая должна сделать насилие физически невозможным. Не наказание. Перепрошивка. И вот тут начинается настоящий роман — не про уличные банды, а про то, что остается от человека, если у него отнять способность выбирать зло.

Язык. Вот с чего нужно начинать разговор про эту книгу, потому что все остальное — вторично. Берджесс придумал надсат — сленг, замешанный на русских корнях, который герои используют между собой. «Droog», «litso», «horrorshow» — эти слова торчат из английского текста, как чужеродные, но при этом органичные вкрапления. Для русского читателя эффект получается двойным: узнаешь родные корни в незнакомой оболочке, и это работает даже сильнее, чем на носителях английского.

Персонаж. Алекс — рассказчик, и это ключевое решение романа. Мы видим мир его глазами, слышим его интонации, его снобизм по отношению к «обычным» людям, его искреннюю, ничем не замутненную любовь к музыке. Отвратительный тип. При этом — обаятельный настолько, что ловишь себя на сочувствии в самый неподходящий момент. Вот это умение заставить читателя болеть за мерзавца — редкий писательский навык, и Берджесс им владеет виртуозно.

Структура. Роман построен как симметричная конструкция — три части по семь глав, зеркальные друг другу. Начало отражается в конце, только с обратным знаком. Прием формальный, но работающий: чувствуешь, что текст держится на скелете, а не просто течет как получится.

Теперь о слабых местах — куда же без них. Первые страниц тридцать читаются тяжело. Надсат еще не разгадан, ритм сбивает, приходится держать в голове десятки незнакомых слов без словаря под рукой (в некоторых изданиях он, к счастью, есть в конце). Кто-то бросает книгу именно здесь — и, честно говоря, я их понимаю.

Другая проблема серьезнее. Сцены насилия описаны с той же интонацией, с которой Алекс рассказывает про Бетховена — восторженно, эстетски. Замысел ясен: показать насилие изнутри сознания, которое не видит в нем ничего плохого. Но эффект спорный. Читателя это либо отталкивает намертво, либо — что хуже — начинает по-своему завораживать той же нездоровой красотой. Грань тонкая, и не всякий автор способен по ней пройти, не сорвавшись.

Есть и издательская история, которая долго путала карты читателям. Американское издание вышло без последней, двадцать первой главы — той самой, где Алекс взрослеет и сам, без всякой перепрошивки, устает от насилия. Издатель посчитал финал слишком мягким для рынка, который ждал жесткости. Кубрик снимал фильм именно по этой урезанной версии — отсюда знаменитая мрачная концовка картины, которая полностью меняет смысл истории. Полный текст с двадцать первой главой на Западе стал массово доступен только в девяностых. То есть десятилетиями две страны читали, по сути, разные книги про одного героя.

Кому стоит читать. Тем, кого интересует не столько сюжет о хулиганах, сколько вопрос про свободу воли — можно ли считать человека добрым, если его лишили физической возможности быть злым. Тем, кто готов к языковому барьеру и не бросит книгу на тридцатой странице. Читателям антиутопий — здесь меньше политики, чем у Оруэлла, зато больше философии личности.

Кому не стоит. Тем, кому нужен четкий моральный компас в тексте — здесь его нет, автор сознательно отказывается судить героя за читателя. И тем, кто плохо переносит описания насилия, даже стилизованные, даже с явным дистанцированием через выдуманный язык.

Вердикт. Читать однозначно да — но с полным текстом, все с той же двадцать первой главой, иначе смысл романа переворачивается с ног на голову. Это не книга про плохого подростка, которого исправило государство. Это книга про то, что взросление и есть единственное настоящее лекарство от жестокости — а любые попытки ускорить процесс силой оборачиваются чем-то худшим, чем исходная болезнь.

Оценка: 8 из 10. Балл снижаю не за содержание, а за исполнение: языковой барьер первых глав и спорную эстетизацию насилия, которая часть аудитории оттолкнет заслуженно. Но как эксперимент — литературный, лингвистический, философский — роман держит планку полвека спустя. Мало какая книга шестидесятых до сих пор звучит настолько неудобно.