«Заводной апельсин»: экспертиза романа, который отнял у героя выбор — и полвека заставляет спорить о свободе

Роман вышел в 1962 году. Автор — Энтони Берджесс, филолог по образованию, композитор-любитель и, по слухам, человек, узнавший незадолго до этого о смертельном диагнозе, который потом не подтвердился. Написал книгу, если верить его не самым точным мемуарам, за три недели. Жанр — антиутопия, местами сатира, местами лингвистический эксперимент. Объем скромный: чуть больше двухсот страниц в обычном издании, читается за вечер-два. Но вот в чем штука — читается легко только после того, как продерешься сквозь первые тридцать страниц.

Потому что Берджесс придумал надсат. Языковой гибрид из русских корней, кокни и цыганского жаргона, на котором говорит рассказчик Алекс и его банда. «Droog», «litso», «horrorshow» — слова торчат из английского текста, как гвозди из старой доски. Зачем? Автор объяснял: чтобы читатель не мог механически, бездумно проглатывать сцены насилия. Пока мозг занят расшифровкой жаргона, эмоциональная реакция немного запаздывает. Хитрый ход. Работает.

О чем книга, без спойлеров. Подросток Алекс живет в неназванном будущем городе, руководит бандой таких же малолетних отморозков, обожает классическую музыку — особенно Девятую симфонию Бетховена — и ночами занимается тем, что сам называет «ультранасилием». Первая треть романа читать неприятно физически. Не потому что плохо написано. Потому что написано хорошо, а материал мерзкий.

Потом Алекса ловят. И вот тут начинается настоящий роман — не про насилие, а про то, что с ним делает государство, решившее это насилие вылечить. Экспериментальная терапия. Метод Людовико. Отвращение вместо совести. Здесь книга перестает быть подростковой хроникой и превращается в философский трактат, только без занудства.

Что хорошего. Во-первых, язык. Даже в переводе — а на русский книгу переводили несколько раз, самый известный вариант у Владимира Бошняка — надсат сохраняет свою инопланетную музыку. Во-вторых, структура: три части по семь глав, двадцать один — символ совершеннолетия по английской традиции. Совпадение? Нет. Берджесс строил роман как архитектор, а не как человек, который просто изливает поток сознания на бумагу.

В-третьих — и это главное — идея. Роман задает вопрос, от которого невозможно отмахнуться: если человека лишить способности выбирать зло, остается ли в нем что-то человеческое? Государство в книге не спрашивает, хочет ли Алекс исправиться. Оно просто отключает у него кнопку. И вот парадокс: механический, безвольный «хороший» Алекс страшнее прежнего преступника. Потому что там, где раньше был выбор — пусть чудовищный, но выбор, — осталась пустота.

Теперь о плохом. Первая треть требует терпения. Некоторых читателей надсат раздражает настолько, что они закрывают книгу на пятнадцатой странице — и я их понимаю, чего уж там. Кроме того, сцены насилия в начале действительно тяжелые, без прикрас; это не тот роман, который стоит советовать человеку с хрупкой психикой или подростку младше пятнадцати-шестнадцати лет.

Есть и отдельная история — американское издание десятилетиями выходило без последней, двадцать первой главы. Издатель счел финал слишком мягким, слишком примиренческим для истории про монстра. Без нее книга заканчивается на цинично-победной ноте: Алекс снова тот, кем был. С финалом же — совсем другая, куда более сложная история про взросление. Именно усеченная версия легла в основу знаменитой экранизации Стэнли Кубрика 1971 года, и это многое объясняет в том, почему фильм и книга оставляют настолько разное послевкусие.

Кому читать. Тем, кто любит романы-идеи — не просто сюжет, а спор, вписанный в художественную форму. Любителям Оруэлла и Хаксли, только тут градус мрачности другой, более физиологичный, менее умозрительный. Студентам-филологам — ради одного только надсата стоит потратить вечер. И тем, кто готов честно признать: иногда автор заставляет сочувствовать герою, которого хочется ненавидеть, и это неприятное, но ценное читательское упражнение.

Кому не читать. Людям, которым важна комфортная, безопасная литература для отдыха. Тем, кто не выносит сцен жестокости даже в контексте — здесь их достаточно, и обходить их роман не собирается. И тем, кто ищет однозначных моральных выводов: Берджесс их принципиально не дает, оставляя читателя один на один с неудобным вопросом.

Вердикт. Читать стоит — но с полным изданием, обязательно с последней главой, иначе смысл книги переворачивается почти на противоположный. Это не роман про то, что насилие — это плохо, тут и школьник догадается. Это роман про то, что свобода выбирать зло — часть того, что делает нас людьми, и попытка стерилизовать человека от греха превращает его в апельсин с часовым механизмом внутри: снаружи живая мякоть, внутри — шестеренки.

Оценка: 8.5 из 10. Снижаю не за содержание, а за то, что первая треть требует от читателя усилия, которое выдержит не каждый. Но тем, кто дойдет до финала — до настоящего, двадцать первого финала, — воздастся сполна.