Запах из пятой квартиры

Проснулся я от того, что кто-то жарил лук. Не у себя — где-то за стеной, но так, что слюна набежала мгновенно, еще до того, как я понял: потолок не мой. Мой был натяжной, белый, с точечными лампочками. А этот — в разводах, с лепниной по краю и лампочкой на витом шнуре, засиженной мухами.

Куйбышев. Улица Галактионовская. Год — тысяча девятьсот семьдесят шестой. Я, Костя Ремез, кондитер из пекарни на Ленинском, где делал круассаны по сорок минут расстойки, теперь сидел на панцирной кровати в коммуналке и слушал, как за стеной чей-то примус выясняет отношения с чугунной сковородой.

Как я сюда попал — не спрашивайте. Сам не знаю.

В зеркале над рукомойником отражался парень лет двадцати трех, худой, с чубом, в майке-алкоголичке. Я поднял руку — он поднял. Скорчил рожу — он тоже. Ну ладно, подумал я. Ладно. Раз уж такое дело.

В коридоре пахло тем особым коммунальным духом, который ни с чем не спутаешь: керосин, вываренное белье, кошка (где-то тут точно жила кошка), позавчерашние щи и тот сладковатый тлен старого дерева, которым дышат все довоенные дома. Пять дверей. На каждой — своя кнопка звонка, и над каждой мелом накорябано, кому сколько раз звонить. Мне, выходило, три.

На кухне царствовала женщина.

Я говорю «царствовала» и не преувеличиваю. Валентина Петровна из третьей комнаты стояла у плиты «Лысьва» в халате с якорями и мешала что-то в кастрюле с таким лицом, будто решала судьбы народов. Увидела меня — и не поздоровалась даже, а сразу:

— Костька! Явился. Ты мне муку когда вернешь, я тебе одолжила стакан, если не помнишь.

— Верну, — сказал я осторожно. — Обязательно.

— «Обязательно» он. — Она фыркнула, но беззлобно. — У Нинки, между прочим, завтра свадьба. Дочку выдает. А торта нет. Кондитерский на Куйбышевской, паразиты, план не выполнили, им, вишь, крем негде взять. Позорище на весь двор.

Вот тут во мне что-то и щелкнуло.

Торт. Свадьба. Двор.

Понимаете, я всю жизнь только это и умел. В том, другом, времени я мог с закрытыми глазами собрать «Наполеон» на двенадцать коржей, чувствуя влажность теста подушечками пальцев. А тут — тут у людей беда, и беда как раз по моей части.

— А давайте я сделаю, — брякнул я.

Валентина Петровна повернулась ко мне всем корпусом. Медленно. Как башня танка.

— Ты? Торт?

— Медовик, — сказал я. — На весь двор хватит.

Она смотрела на меня так, будто я предложил слетать на Луну. Пешком.

*

Муку я все-таки занял. И у нее, и у Клавдии из первой, и даже у деда Матвея, который сначала долго не понимал, зачем парню мука, а потом махнул рукой: бери, все одно моль съест.

Сгущенку купил в гастрономе. Одиннадцать банок — сгущенки в тот день, по счастью, выбросили, и очередь стояла человек на сорок, но отстоял. Полтора рубля улетело, и еще копейки. Маргарин «Молочный», яйца, мед у бабки на Троицком рынке — темный, гречишный, тягучий, пахнущий летом и пылью проселка.

К плите меня Валентина Петровна допустила с боем.

— Убьешь газ — вся коммуналка на воздух, — предупредила она. И осталась стоять за спиной. Контролировать.

Я растопил мед с сахаром и маслом на водяной бане. Соду. И вот тут произошло то, ради чего, наверное, вообще стоит уметь готовить: масса вспенилась, поднялась шапкой, посветлела до цвета топленого молока — и по кухне поплыл запах.

Теплый.

Медовый, карамельный, тот самый, от которого у людей внутри что-то оттаивает, даже если они и не помнят, отчего.

Валентина Петровна замолчала. Впервые за день.

— Это чего ж так пахнет, — сказала она тихо. Не мне. Себе.

Коржи я раскатывал тонко, в бумагу почти, и пек по одному на перевернутом противне — быстро, по три минуты, ловя ту секунду, когда край начинает золотиться, но не горит. Крем взбил из сгущенки вареной и масла, добавив щепоть соли — про соль тут никто не знал, соль в сладком считалась чуть ли не диверсией, но именно она вытаскивает вкус за уши на свет божий.

К полуночи на кухне собралась вся квартира. И половина соседней.

*

Собирал я его на большом эмалированном подносе. Корж — крем, корж — крем, восемь этажей, а сверху — крошка из обрезков, растертая в ладонях. Дед Матвей сидел на табурете и руководил, хотя его никто не просил. Клавдия притащила блюдце — попробовать краешек. Мальчишка чей-то, лет семи, в трусах и сандалиях, прилип к дверному косяку и не уходил, только сглатывал.

Я отрезал ему первый кусок. Раньше невесты, раньше всех.

Пацан откусил — и зажмурился. Так зажмурился, что стало понятно: все было не зря. Ни очередь за сгущенкой, ни занятая по стаканам мука, ни это дурацкое перемещение непонятно куда.

— Ну ты да-а-ешь, — протянул он с набитым ртом.

Торт настаивался ночь, чтобы коржи пропитались и стали мягкими, как память. А наутро его понесли к Нинке.

Что там было — отдельная песня. Свадьбу гуляли во дворе, столы вынесли из всех квартир, составили в один длинный, накрыли простынями вместо скатертей. Играла радиола — «Толкнуло радость грусть в бокал», Магомаев, и еще что-то плясовое, под что тетки в цветастых платьях топали так, что пыль стояла столбом. Пахло винегретом, «Столичной», папиросами и — поверх всего — моим медовиком, который стоял в центре стола как памятник самому себе.

Невеста, когда попробовала, заплакала. По-настоящему.

— Где ж вы такого кондитера прячете, — все спрашивала ее мать у Валентины Петровны. А та, гордая, будто сама пекла, кивала на меня через весь двор:

— Да вон, Костька наш. Из пятой.

«Наш». Слышали? Наш.

*

Вечером я сидел на лавке у подъезда. Стучали костяшки домино — мужики резались в «козла» под фонарем, и дед Матвей орал «рыба!» на весь квартал. Где-то наверху из открытого окна тянуло сиренью и чьим-то радио. Кошка — та самая, коммунальная, серая, с рваным ухом — вспрыгнула ко мне на колени и по-хозяйски свернулась.

И вот сижу я, значит, чешу эту кошку за рваным ухом, и думаю.

Там, в моем времени, у меня была квартира с натяжным потолком и кофемашина за восемьдесят тысяч. Пекарня, где все по граммам, по таймеру, по инстаграму. И ни один человек ни разу не сказал мне «наш».

А тут — сказал целый двор. За медовик из занятой муки.

Вернуться? Наверное, вернусь еще. Может, завтра проснусь под своим белым потолком, и все это окажется сном про сгущенку.

Только, знаете… не очень-то и хочется.

Кошка мурлыкала. Домино стучало. Пахло теплым — то ли хлебом из ночной пекарни на углу, то ли просто вот этим всем, чему в моем времени названия так и не придумали.