Война и мир: Вечер у Пьера (Глава из ненаписанного эпилога)

Прошло десять лет после событий 1812 года. Пьер Безухов, постаревший и погрузневший ещё более прежнего, сидел в своём кабинете, окружённый книгами и бумагами. Наташа вошла неслышно, как умела только она, и положила руку ему на плечо.

— О чём задумался? — спросила она тем особенным голосом, который был понятен только им двоим.

— Об Андрее, — ответил Пьер, не оборачиваясь.

Наташа помолчала. Прошло столько лет, а это имя всё ещё отзывалось болью — тихой, почти привычной, но болью.

— Я видел его во сне, — продолжал Пьер. — Он стоял на Праценских высотах, молодой, каким был до Аустерлица, и смотрел на небо. Я подошёл к нему и спросил: «Что ты там видишь?» А он ответил: «Ничего. И всё».

— Это похоже на него, — сказала Наташа тихо.

Она села рядом с мужем и взяла его за руку. Рука была тёплая, живая, настоящая. Пьер подумал, что именно это — тепло живого человека рядом — и есть то самое счастье, которое он так долго искал.

— Наташа, — сказал он, — я хочу написать книгу.

— Ещё одну? — улыбнулась она. — У тебя уже три незаконченных рукописи в столе.

— Эта будет другая. Я хочу написать о нём. Об Андрее. О том, каким он был на самом деле.

Наташа долго не отвечала. Пьер знал, что она думает — о том, как встретила князя Андрея на балу, о Наполеоне, о родах, о смерти. Обо всём том сложном и прекрасном, что было её жизнью.

— Напиши, — сказала она наконец. — Только напиши правду.

— А что есть правда?

— Правда в том, что он был несчастен. И что ты тоже был несчастен. И что я была несчастна. И что теперь мы счастливы, а его нет. Вот и вся правда.

Пьер покачал головой.

— Это слишком просто.

— А жизнь простая, Пьер. Это мы её усложняем своими вопросами.

В комнату вбежал их сын, девятилетний Николенька — не тот Николенька, сын Андрея, а их собственный, названный в честь погибшего брата Наташи.

— Папа! Мама! — закричал он. — Там дядя Николай приехал с тётей Марьей!

Наташа поднялась, на лице её засветилась радость — та самая радость, которая когда-то делала её самой прекрасной девушкой в Москве, а теперь делала самой прекрасной женщиной.

— Идём встречать, — сказала она Пьеру.

Внизу, в большой гостиной, уже суетились слуги, принимая верхнюю одежду гостей. Николай Ростов, располневший и полысевший, обнимал Пьера с той медвежьей силой, которую сохранил с молодости. Княжна — нет, давно уже графиня — Марья стояла рядом, тихая и светлая, как всегда.

— Ну что, брат, — гремел Николай, — всё философствуешь? Всё книжки читаешь?

— Читаю, — улыбнулся Пьер. — А ты всё хозяйствуешь?

— А как же! Урожай в этом году — не поверишь! Рожь уродилась такая, что...

И пошёл, пошёл рассказывать о ржи, об овсах, о новом плуге, выписанном из Англии. Пьер слушал и не слышал — он смотрел на Марью, которая тихо беседовала с Наташей в углу, и думал об Андрее.

Как странно устроена жизнь. Андрей умер — и его сестра стала женой того самого Николая Ростова, которого Андрей едва замечал. Его сын Николенька рос в доме Ростовых, между своей тёткой и дядей, которые заменили ему родителей. А он, Пьер, женился на Наташе — той самой Наташе, которую Андрей любил, и которая любила Андрея.

И все были счастливы. Или, по крайней мере, спокойны.

Вечером, когда дети уснули, а взрослые расселись в гостиной с чаем, Марья вдруг сказала:

— Я привезла письма Андрея. Те, старые, из армии. Хочу отдать их Николеньке, когда он подрастёт.

Все замолчали. Имя Андрея, произнесённое вслух, повисло в воздухе.

— Там есть одно письмо, — продолжала Марья, — которое он написал за день до Бородина. Он пишет о вас, Пьер. О том, как вы приезжали к нему.

— Я помню тот день, — тихо сказал Пьер.

— Он пишет: «Пьер — странный человек. Он ищет смысл там, где его нет, и не видит там, где он есть. Но я люблю его. Он напоминает мне, что можно жить иначе — без этой вечной гордости, без этого постоянного суда над собой и другими. Может быть, он счастливее меня».

Пьер снял очки и протёр их платком. Руки его дрожали.

— Он ошибался, — сказал он наконец. — Я не был счастливее. Я просто не понимал, как несчастен.

— А теперь? — спросила Марья.

— Теперь понимаю. И понимание — уже счастье.

Наташа подошла к мужу и села рядом. Николай взял руку Марьи. Четверо взрослых людей, прошедших через войну, потери, разочарования, сидели в тёплой гостиной, и за окном шёл первый снег, тихий и мирный, как прощение.

— Напиши книгу, Пьер, — сказала Марья. — Напиши так, чтобы его сын знал, каким был его отец. Не героем, не философом — просто человеком, который искал и не нашёл.

— Или нашёл, — добавил Пьер, — но слишком поздно.

Он посмотрел на Наташу, и та улыбнулась ему — той улыбкой, которая стоила всех книг и всех вопросов.

— Да, — сказал Пьер. — Я напишу.