Ватикан запретил его книгу, Папа Римский её обожал: 21 нобелевский провал Грэма Грина

Шпион. Еретик. Обладатель самой длинной в истории Нобелевской очереди — двадцать один раз номинирован, ни разу не награждён. 2 октября исполнилось бы 122 года со дня рождения человека, который умудрился поссориться с Ватиканом, подружиться с советским разведчиком и предсказать войну во Вьетнаме за десять лет до того, как туда полезли американцы. Грэм Грин.

Начнём с малоприятного. В шестнадцать лет он играл в русскую рулетку. По-настоящему, с патроном в барабане, где-то на Беркхемстедском пустыре, куда сбегал от школьной травли и собственной депрессии, которую тогда ещё не умели диагностировать — просто говорили «нервы». Он проделывал это несколько раз. Осечка за осечкой. Так и остался жив — чтобы полвека спустя пить джин с Ким Филби, тем самым Филби, что сдавал британских агентов Москве, и потом с раздражающим спокойствием объяснять журналистам: да, дружба продолжается, и что с того.

Дальше — хуже. Точнее, страньше.

В 1926-м Грин принял католичество. Не по озарению — из прагматизма: невеста Вивьен была ревностной католичкой и замуж за протестанта выходить отказывалась наотрез. Так двадцатидвухлетний циник получил веру, с которой потом воевал всю жизнь, как с назойливым родственником: не выгонишь, не полюбишь. Из этого конфликта выросли лучшие его тексты. «Сила и слава» — роман про спивающегося мексиканского священника, труса и блудника, который тем не менее идёт на казнь, потому что больше некому. Ватикан книгу осудил официально, внёс претензии, потребовал объяснений у автора. А папа Павел VI, встретившись с Грином лично, шепнул ему: некоторые части вашей книги наверняка кого-то оскорбят. Но не обращайте внимания.

Каково, а? Церковь порицает — понтифик одобряет. Двойная бухгалтерия, не иначе.

Грин вообще обожал подобные вилки. Он разделил собственные книги на «романы» и «развлечения» — будто извинялся за то, что умеет писать увлекательно. «Брайтонский леденец», история семнадцатилетнего бандита Пинки, который женится на официантке только затем, чтобы она не смогла свидетельствовать против него в суде, значился по разряду «развлечение». Ну да. Лёгкое чтиво про малолетнего убийцу с бритвой и патологической ненавистью к сексу. Забавно, что критики тех лет обсуждали не жестокость романа, а то, насколько «неанглийски» звучит слово «содомит» на первой странице.

Тут стоит остановиться и сказать о ремесле — потому что за скандалами легко забыть: Грин писал как одержимый. Пятьсот слов в день. Не больше, не меньше. Отработал норму — закрыл тетрадь, хоть предложение оборвано на середине. Однажды его спросили, не мешает ли такая механичность вдохновению. Он ответил вопросом на вопрос: а много ли вдохновения у водопроводчика.

С разведкой отдельная история. Во время войны Грин служил в МИ-6, в западноафриканском отделе, под началом того самого Филби. Составлял донесения, которые, по его же признанию, процентов на семьдесят состояли из выдумки — реальных агентов у него в Сьерра-Леоне почти не было, зато были прекрасные отчёты об их несуществующей деятельности. Разведка, помноженная на беллетристику. Начальство, кстати, ничего не заметило.

А потом — Вьетнам. В 1955-м вышел «Тихий американец», книга про наивного идеалиста из ЦРУ по имени Олден Пайл, который взрывает мирных жителей во имя абстрактной «третьей силы» и демократии. Американская критика взбесилась: как смеет этот британец изображать нас чудовищами. Прошло десять лет — и Пайл ожил во плоти, только в форме, с напалмом и стратегией умиротворения. Голливуд сначала переписал финал книги под нужным углом, в пятьдесят восьмом, а в две тысячи втором переснял заново — уже без купюр, потому что реальность, увы, догнала и перегнала литературу.

Нобелевку так и не дали. Двадцать один заход, двадцать один отказ. По рассекреченным архивам понятно: одному из членов жюри Грин казался слишком коммерческим, слишком популярным для серьёзной награды — как будто популярность у читателя есть грех, а не редкость. Обидно? Наверное. Сам он публично пожимал плечами: премии — для тех, кому нечем заняться, кроме ожидания премий.

Умер в 1991-м в Швейцарии, восьмидесяти шести лет от роду, и на надгробии просил высечь простую фразу — что-то вроде «он старался понять». Вот и вся мораль, если она вообще нужна.

Так за что его помнить сегодня, спустя сто двадцать два года после рождения? За то, что придумал жанр, где шпион мучается совестью, а не палит из пистолета с одноливостью героя комикса. За «гриновскую страну» — так критики окрестили его фирменный пейзаж из тропической духоты, коррумпированных полицейских и людей, застрявших между верой и цинизмом. И, пожалуй, за одну простую вещь: он первым из крупных писателей показал, что демократия с ракетами в руках выглядит ничуть не благороднее диктатуры. Многим это до сих пор не нравится. Значит, работает.