Утонул в 29, но создал монстра, который переживёт всех нас

Восьмое июля тысяча восемьсот двадцать второго года. Шторм у берегов Ливорно. Маленькая лодка с гордым названием «Дон Жуан» переворачивается — и всё, поэта больше нет. Двадцать девять лет. Тело нашли только через десять дней; опознали по томику Китса в кармане. Романтично до тошноты, да. Но именно так и должна была закончиться жизнь человека, который всю свою короткую биографию делал одно и то же: бросал вызов.

Перси Биши Шелли ненавидел тиранов, попов и брак — причём в такой последовательности. Из Оксфорда его выгнали за памфлет «Необходимость атеизма»; отец после этого от него фактически отрёкся. В девятнадцать лет сбежал с шестнадцатилетней Харриет Уэстбрук. Потом бросил и её — ради Мэри Годвин, дочери философа-анархиста и феминистки Мэри Уолстонкрафт. Харриет утопилась в Серпентайне. Шелли не приехал на похороны. Вот вам и певец возвышенной любви — на практике всё было куда грязнее любого романа.

И тем не менее.

Именно рядом с ним, на вилле у Женевского озера, летом тысяча восемьсот шестнадцатого года восемнадцатилетняя Мэри написала «Франкенштейна». Дождь, скука, спор с Байроном о том, кто сочинит самую страшную историю. Шелли — не автор романа, тут важно не путать; но он редактировал текст, добавлял абзацы, настаивал на философской подкладке. Без него книга, возможно, осталась бы страшилкой про оживший труп. С ним — она стала притчей о безответственном создателе, который выпускает в мир силу и сбегает от последствий. Знакомо? ИИ-стартапы, ядерная физика, соцсети — список можно продолжать бесконечно, и каждый раз всплывает один и тот же вопрос: кто в ответе за монстра.

Ozymandias.

Четырнадцать строк, написанные, по легенде, на спор с приятелем — кто лучше опишет древнюю руину. Разбитая статуя посреди пустыни, на постаменте — надпись про «взгляни на мои деяния, о могучий, и отчайся». Вокруг — ничего. Только песок. Шелли будто предвидел судьбу каждого диктатора двадцатого и двадцать первого века: памятники сносят, режимы рушатся, а песок остаётся песком. В прошлом году этот сонет опять разошёлся по соцсетям — очередной свергнутый правитель, очередная площадь с постаментом без статуи. Совпадение? Не думаю.

А вот с «Освобождённым Прометеем» вышло сложнее. Огромная лирическая драма о том, как титан сбрасывает цепи тирании — не силой, а отказом ненавидеть своего мучителя. При жизни поэта пьесу почти никто не читал; она казалась слишком абстрактной, слишком революционной для тогдашней Британии. Зато сегодня её разбирают на семинарах по ненасильственному сопротивлению. Ганди читал Шелли. Идея о том, что тирания рушится изнутри, когда жертвы перестают воспроизводить логику насилия, — она отсюда, из тысяча восемьсот девятнадцатого года.

Кстати про тысяча восемьсот девятнадцатый.

В Манчестере тогда расстреляли мирную демонстрацию — бойня при Питерлоо, шестнадцать погибших. Шелли, узнав об этом в Италии, за несколько дней написал «Маску анархии» — по сути, первый в английской литературе манифест гражданского неповиновения. «Восстаньте, как львы после сна» — эту строчку потом использовали суфражистки, потом индийские националисты, а современные акции протеста цитируют её в переводах на десятки языков. При жизни поэта стихотворение не публиковали десять лет — слишком опасным сочли. Ирония: то, что казалось опасным, оказалось просто рано сказанным.

Здесь стоит остановиться и признать честно: как человек Шелли был так себе находкой. Скверный отец, ненадёжный муж, вечно в долгах, вечно сбегал от кредиторов в другую страну. Но вот в чём штука — именно эта неуёмность, неспособность усидеть на месте и согласиться с существующим порядком, и породила тексты, которые продолжают работать спустя два века. Не потому что он был хорошим человеком. А вопреки.

Сегодня, когда читаешь Шелли, поражает не архаичность языка — она есть, куда без неё, — а то, насколько современны сами вопросы. Кто в ответе за созданную технологию, если она вышла из-под контроля? Что остаётся от власти, построенной на страхе, когда страх просохит? Может ли сопротивление быть эффективным без насилия? Он не дал готовых ответов; поэты вообще редко их дают. Но вопросы поставил так точно, что мы до сих пор бьёмся над теми же самыми.

Двести четыре года прошло. Статуи тиранов продолжает падать в песок. Монстры, созданные из лучших побуждений, продолжает сбегать от своих создателей. И где-то в этом хаосе по-прежнему звучит голос двадцатидевятилетнего утопленника, который однажды написал: взгляните на мои деяния — и отчайтесь. Хотя, если честно, отчаиваться тут особо не из-за чего. Скорее — стоит перечитать.