Цензура советского времени: как редакторы вычеркивали по сорок раз одно слово

Корректорский лист. Черная тушь на сером картоне. Дата: 28 июня 1963 года. На странице 127 одно слово — просто одно слово — покрыто такой сетью исправлений, что лист выглядит как тетрадь неумелого студента, который пытается выучить сложный иностранный язык.

Слово: «свобода». Один раз. На месте, где его вообще-то можно было оставить, потому что контекст был нейтральный, почти синтаксический. Но цензор был добросовестен, и добросовестность его выразилась в сорока семи вариантах переписывания одного и того же слова. Первый вариант: зачеркнуто черным. Второй предложен: «независимость» — зачеркнуто. Третий: «воля» — зачеркнуто. Четвертый: «раскрепощение» — пауза, две строки без текста, потом зачеркнуто.

Читая эту правку, начинаешь чувствовать отчаяние человека, который занимается филологией при условии, что филология должна быть невидима, не должна существовать, но при этом должна быть идеальна. Цензор не мог просто подбросить редактору стандартный синоним. Редактор, будучи умным человеком, понимал, что любой синоним был бы ошибкой. А ошибка на его ответственности.

Потом, где-то на строке тридцать три, цензор просто оставил оригинальное слово и подписал: «К.б.» — «Кажется, безопасно». На той же странице, в том же дне, в одно время. Из отчаяния — к капитуляции.

Этот лист из архива Главлита — не просто свидетельство цензуры. Это свидетельство борьбы между интеллигентностью (человека, редактировавшего текст) и запретом (политическим, идеологическим, всегда невидимым и никогда не названным). Цензор не мог не быть грамотным. Запрет не мог быть объясненным. Результат был логичен: полная неспособность выбрать хоть что-то.