Толкование свайпа: неизданная лекция доктора Фрейда о дейтинг-приложениях

Уважаемые слушатели!

Сегодня я желал бы обратить ваше внимание на феномен, который человек нашего времени полагает пустым развлечением, но который, при ближайшем рассмотрении, есть не что иное, как публичный театр вытесненного влечения. Я говорю о том странном обыкновении молодых людей проводить большим пальцем по стеклу, отвергая или принимая себе подобных.

Больной, впервые взявший в руки сей аппарат, полагает, будто он ищет любви. Но давайте не будем столь наивны, как сам больной.

Рассмотрим самый жест. Движение вправо — принятие. Движение влево — отвержение. Не напоминает ли это вам нечто? Мне — напоминает. Дитя у материнской груди отворачивает головку, насытившись, и тянется к ней вновь, проголодавшись. Взрослый субъект, полагающий себя венцом цивилизации, не ушел от этого младенческого движения ни на шаг. Он лишь заменил грудь — стеклом, а молоко — иллюзией. Принцип удовольствия торжествует, облачившись в сюртук технического прогресса.

Здесь возражают мне: но помилуйте, доктор, ведь человек выбирает по лицу, по внешности, по свободному суждению вкуса!

Свободному? Позвольте усомниться.

Ничто в душевной жизни не совершается свободно, и менее всего — выбор объекта любви. Молодой человек, отвергающий большим пальцем сотню лиц за одну минуту, воображает, будто судит. В действительности же он бежит. Каждое отвергнутое лицо есть маленькая победа над тревогой сближения; каждое движение влево есть тихое убийство возможности, а следовательно — облегчение. Ибо возможность обязывает, а отвержение освобождает. Невротик нашего века избрал одиночество, но избрал его так хитро, что оно приняло вид неутомимых поисков.

Обратимся теперь к сновидному характеру самого аппарата.

Вы замечали, конечно, что субъект берет его в руки чаще всего перед отходом ко сну. В темноте. В постели — то есть в том самом месте и в тот самый час, что издревле отведены сновидению и его тайной работе. Экран светится в темноте, подобно сновидному образу, и лица проплывают перед полудремлющим сознанием, как проплывают в сновидении наши желания, замаскированные до неузнаваемости цензурой. Больной листает не людей. Он листает собственное бессознательное, вынесенное наружу и разложенное по карточкам.

И — что особенно любопытно — он никогда не бывает удовлетворен.

Отчего? Ведь машина исправно поставляет ему объекты. Оттого, милостивые государи, что искомого там нет и быть не может. Субъект ищет не эту женщину и не того мужчину. Он ищет первичный объект — тот, что был утрачен на заре его жизни и вокруг утраты которого выстроена вся его дальнейшая любовная история. Каждое новое лицо на стекле сулит возвращение утраченного рая и — неизбежно — обманывает. Отсюда та особенная меланхолия, которую испытывает субъект, отложив аппарат: смутное чувство, что он объелся, но не насытился. Знакомое чувство. Так дитя, накормленное вдоволь, все же плачет по ночам.

Мне скажут: но ведь иные все же находят друг друга и вступают в союз!

О да. Находят. И тут начинается самое поучительное.

Ибо, встретившись наконец во плоти, двое обнаруживают перед собою не сияющий образ со стекла, а обыкновенного смертного, с порами, с усталостью, с несносной привычкой перебивать. И тогда в душе поднимается глухое разочарование, природу которого субъект решительно не понимает. Он винит партнера. Он винит себя. Он винит машину. Он не догадывается винить единственно виновного — собственное желание, которое по самой природе своей не хочет удовлетворения, ибо удовлетворенное желание умирает, а умирать оно не согласно. И вот наш субъект вновь берется за стекло, вновь листает, вновь свайпает — я, кажется, употребил их варварское слово, простите старику, — и колесо вращается снова.

Заметьте еще одну черту, для меня наиболее выразительную.

Аппарат сей устроен так, что чужой интерес к нашей особе открывается не сразу, но выдается малыми порциями, через неравные промежутки, непредсказуемо. Ныне тебя не желает никто. Назавтра — сразу трое. Послезавтра — вновь пустота. Я утверждаю, что это не оплошность устроителей, но точнейший расчет, попадающий в самую сердцевину нашего душевного устройства. Ничто так крепко не приковывает человека, как награда, выдаваемая нерегулярно. Игрок у зеленого стола прикован тем же. И тот, кто выстроил эти машины, — сознавал он это или нет, — сделался величайшим практическим психологом эпохи, обратив тоску человека по любви в источник неиссякаемого дохода.

Итак, подведем итог.

Это приспособление не создало ни единого нового влечения. Оно лишь предоставило старым, как мир, влечениям — новую сцену, ярче освещенную и оттого более беспощадную. Человек и прежде бежал близости, боялся ее, желал недостижимого и разочаровывался в достигнутом. Теперь он делает это большим пальцем, в темноте, перед сном. Прогресс, господа, коснулся лишь декораций. Актер же и пьеса остались те, что были на заре человечества.

На сегодня довольно. В следующий раз мы разберем, отчего субъект, получив вожделенное послание, медлит с ответом ровно столько, сколько нужно, чтобы истерзать себя и другого. Материя эта обширна и печальна.

Благодарю за внимание.