Шелковый платок из Шеки

В Шеки шелк — не просто ткань. Это дыхание города. По узким улочкам Юхары Баш, мимо Дворца Шекинских ханов с витражами шебеке, всегда тянется запах коконов — сладкий, с горчинкой, как от подсохшего меда. Этот запах я знаю с пятилетнего возраста. Моя мать работала на старом шелковом комбинате, и я бегала к ней через двор, прячась от собак.

Я — Гюлай. Мне сорок шесть. У меня маленькая мастерская на улице Мирзы Фатали Ахундова, через два дома от чайханы Гаджи Расула, где наливают чай в маленькие армуды с тонкой талией. Я делаю шелковые платки. По старым шекинским узорам.

Живу одна. Муж умер пятнадцать лет назад — сорвался с гор у Киш, проводил туристов. С тех пор горы для меня — линия на горизонте, на которую я не смотрю.

Люблю утренний Шеки. Когда туман сходит с гор Кавказа и над городом висит молочная муть, и слышно только колокольчики коз и звон молотка какого-нибудь шапочника, который встал раньше всех. Люблю халву нашу — пахлаву шекинскую. Чай с тимьяном, потому что мать его заваривала и потому что мне он напоминает ее руки.

В тот июнь в мастерскую вошла женщина.

Высокая, в черном легком плаще, в черном платке, с лицом строгим, без улыбки. Лет шестидесяти. Говорила по-русски с легким акцентом — не местным. Северным.

«Я хочу заказать платок».

«Какой?»

Она достала бумагу. Аккуратно сложенный лист. Развернула.

На листе был узор. Тушью. Изящный, тонкий. На первый взгляд — традиционный, шекинский: «бута» — стилизованные капли-завитки, оплетающие центральный медальон. Но в медальоне — не цветок. Маленькие, тонкие, тщательно прорисованные руки. Шестнадцать рук. Сжатые в кулак или раскрытые ладонью к зрителю.

Я посмотрела долго.

«Это семейный узор?»

«Скажем так, — сказала она. — Он мне нужен на платке. Шелк ваш, узор мой. Сможете?»

Я кивнула. Цену сказала. Срок — две недели. Она заплатила вперед. Ушла.

Я перенесла узор на канву. Села к станку. Начала ткать.

Работа шла странно. Шелк, на который я обычно бросаю одну каплю воды — для упругости нити, — здесь сам собой становился влажным. Чуть-чуть. И пах не коконами. Розами. Старыми, чайными, как у бабушки в саду в Гяндже, куда меня возили в детстве.

Я списала на старую партию шелка. У меня лежит шелк, который мне передал в две тысячи десятом дядя из Ленкорани — он раньше работал на заготовке. Может, на нем что-то осело.

К концу первой недели на платке проступило шестнадцать рук.

Вечером я закрыла мастерскую. Пошла к чайхане Гаджи Расула. Заказала чай. Он принес пиалу с цветами — добавил тимьян, как я люблю.

В чайхане работало радио. По «Азад Радио» шла советская ретропередача. Тихо пел Бутусов:

«Тутанхамон, Тутанхамон.
Я был у трона, я слышал стон...»

Я глотала чай. Слушала.

Гаджи Расул сел рядом.

«Гюлай. К тебе клиентка приходит?»

«Какая?»

«В черном. Я ее здесь видел. Сидела у окна три раза за неделю. Чай не пила. Смотрела на твою дверь».

Я молчала.

«Ты ее знаешь?» — спросил он.

«Нет».

Он пожал плечами. Принес мне еще чашку.

Дошла до дома затемно. Спала плохо.

Утром в мастерской платок лежал на станке. Шелк был влажный. Розами пахло отчетливо.

Я села. Посмотрела.

Рук стало семнадцать.

Я ничего ночью не ткала.

К концу второй недели рук было двадцать. Я перестала считать. Только продолжала работу — пальцы шли сами. Узор подходил к рамке.

В день, когда она должна была прийти, я закончила. Сложила платок.

Она пришла под вечер. Развернула. Посмотрела долго. Считала.

Когда подняла глаза, в них стояла усталость. Не злость, не радость. Усталость.

«Спасибо, — сказала. — Здесь все».

Взяла платок. Положила в черную сумку. Заплатила остаток. Ушла.

Я села. Закурила — я бросила пятнадцать лет назад, но в столе всегда лежит пачка, для крайних случаев. Этот был крайним.

Вечером я узнала от чайханщика, что женщина уехала автобусом в Баку. И что она сюда приезжает раз в десять лет, и каждый раз кто-то из старых ткачих города делает ей платок. И всегда — с руками. Каждый раз — на одну руку больше.

Я выкурила сигарету.

Когда я вернулась в мастерскую закрывать ставни, на станке лежал маленький лоскут шелка. Размером с ладонь.

На нем — одна рука. Тонко вышитая. Свежая.

С моим обручальным кольцом на безымянном пальце.

Я вышла на улицу. Над Шеки висели звезды Кавказа. Туман уже поднимался. Где-то лаяла собака. Из чайханы Расула доносилось:

«Тутанхамон. Тутанхамон. Я был у трона...»

Я закрыла мастерскую.

И больше не вернулась.