Самовар деда Ферапонтова

Самовар у нас в товариществе был один на всех — медный, ведерный, тяжелый, как совесть у председателя. Стоял он в правлении на почетном месте, между переходящим вымпелом и графиком дежурств, и без него ни одно застолье не считалось застольем.

А тут за три дня до Медового Спаса — нате вам.

Пусто.

Я пришла в правление ставить печать на справку (Кузьмичевым понадобилась какая-то бумага для собеса, вечно им бумаги нужны), открыла своим ключом дверь — и обомлела. На подносе, где самовар простоял с незапамятных времен, светлел ровный круг, будто след от снятого обручального кольца. Вокруг — пыль. А посередине чисто. И тянуло откуда-то дымком, шишками, как тянет от угольного самовара, когда его недавно раскочегарили и бросили.

Замок цел. Окна целы. Форточка — и та на шпингалете.

Вот вам и загадка. Кто-то вошел с ключом, взял пудовую медную бандуру и вышел, аккуратно заперев за собой. Уборщица так не делает. Уборщица оставляет тряпку и обиду.

Ключей от правления было три. Один у меня. Один у председателя, Аркадия Львовича — мужчины солидного, любящего слово «регламент» больше, чем внуков. И один у сторожа, деда Гриши, который слышал через раз, зато видел, как кот, — особенно то, что видеть не следовало.

— Украли! — объявил Аркадий Львович на экстренном собрании, стуча уставом по столу. — Средь бела дня умыкнули общественное имущество! Я подозреваю перекупщика. Этого, на «каблуке».

Перебежчика на «каблуке» — то бишь на грузовой «Газели» — звали Валера. Он объезжал дачи и скупал все, что блестит и не приколочено: старые ванны, батареи, медную проводку, латунные краны. «Куплю чермет, цветмет, самовары, иконы» — было написано на его борту от руки, с ошибкой в слове «иконы». Валеру видели в ночь пропажи. Дед Гриша божился, что «Газель» стояла у крайних участков часа в два ночи и «пыхтела, зараза».

Все складывалось красиво. Слишком красиво.

Я, знаете, тридцать лет в бухгалтерии отсидела. А там первое правило: если баланс сходится сам собой, красиво и без остатка — ищи, где приписали. Жизнь, она копейку в копейку не сходится. У нее всегда где-то торчит хвостик.

Поехала я к Валере. Нашла его на трассе, у поворота на Слудку, где он торговал этим самым цветметом с рук. Мужик как мужик, руки в мазуте, взгляд честного жулика.

— Самовар? Тетенька, да за такой самовар мне бы полбака бензина и то жалко. Мятый он у вас, я его сто раз видел на ярмарке. Внутри дыра запаяна, дно кривое — я такой и даром не возьму, у него вес неправильный. Тяжелый не по размеру. Медь на лом идет по весу, а тут переплата.

— Как это — тяжелый не по размеру?

— А так. Я цветмет на глаз вешаю, у меня рука-весы. Ваш самовар на кило-полтора тяжелее, чем должен. Или свинца в него залили, или дно двойное. Мне такой геморрой ни к чему.

Вот тебе и хвостик.

Я ехала обратно в автобусе, зажатая между двумя ведрами чьих-то помидоров, и думала. Двойное дно. Лишний вес. И запах гари — будто кто-то топил самовар не для чая.

А для того, чтобы медь нагрелась и пайка на дне размягчилась.

Самовар нам подарил основатель товарищества, старик Ферапонтов. Давно, когда я еще и дачи не имела. Человек был — кремень: банкам не верил, пенсию хранил в трехлитровых банках, а про сберкассу говорил так, что стыдно повторить. Ходила легенда, будто где-то у него припрятаны царские червонцы — золотые, тяжеленькие, с бородатым профилем. Все посмеивались. Мало ли что старики бормочут.

Ферапонтов помер лет пять как. Дача его стояла заколоченная, малиной заросла по крышу.

А в июле приехала внучка.

Виолетта. Из города, риелтор, на дачу — в белых туфлях на каблуке. Ходила по нашим кочкам, как цапля по болоту, брезгливо приподнимая юбку, и всех расспрашивала. Меня в том числе. И спрашивала-то странно.

— Зинаида Петровна, а дедушкин самовар — он в правлении? Большой такой? А тяжелый? А внутри у него как, дно ровное или... с уступчиком?

Я тогда пропустила мимо ушей. Ну, ностальгия у девочки, детство вспомнила. А теперь эти вопросы всплыли и встали в рядок, как утята за уткой.

Решила я проверить. По-тихому.

Дача Ферапонтовых стояла на отшибе, за оврагом. Я, дура старая, полезла через малинник — думала, короче будет и незаметнее. Малинник меня и наказал: зацепилась кофтой, дернулась, села прямиком в крапиву и вниз, в канаву, с воплем, который слышала половина Костромской области.

Над канавой возникла голова деда Гриши.

— Зинаида Петровна? Ты чего в яме? Воруешь?

— Сам ты воруешь! Наблюдаю я.

— За кем?

— За обстановкой.

Обстановка тем временем светилась. В заколоченном дедовом доме, сквозь щель в ставне, горел огонек. Мы с дедом Гришей, два партизана-пенсионера, подкрались к окну (я — прихрамывая, крапива свое дело сделала) и заглянули.

Виолетта сидела на корточках у печки. Перед ней — наш самовар. Раскрытый, с отвернутым поддувалом. Рядом на газете — банка с паяльной кислотой и старый дедов дневник в клеенчатой обложке. Виолетта ковыряла ножом дно самовара, и лицо у нее было не риелторское. Голодное.

— Милиция! — гаркнул дед Гриша прямо мне в ухо, отчего я подпрыгнула на полметра.

Дальше был цирк. Виолетта рванула к двери, запуталась в собственном каблуке, самовар с грохотом покатился по полу, из него выпало двойное дно — та самая паяная перегородка. А из-под нее посыпалось.

Все замерли.

Мы ждали золота. Царских червонцев. Бородатых профилей.

А посыпались... кружочки. Жестяные. Аккуратно вырезанные из консервных банок, ровненькие, как монетки. И записка, свернутая трубочкой, дедовым корявым почерком:

«Кто ищет клад в самоваре — дурак. Золото не в железе, а в руках. Работать надо, а не по чужим самоварам шарить. Дед Ферапонтов».

Виолетта сидела на полу среди жестянок и молчала. Потом заплакала — не от совести, от обиды. Три ночи топила самовар, паяла, кислотой руки жгла. За жестянки.

Самовар мы отмыли и к Медовому Спасу вернули на место. Виолетту не сдали — а куда ее сдавать, дуру? Пусть живет с этим. Аркадий Львович, правда, потребовал занести инцидент в протокол, но я предложила ему сначала объяснить, почему он так уверенно валил все на Валеру, которого в ту ночь на нашей стороне и близко не было — «Газель»-то у крайних участков стояла, а самовар в другом конце. Аркадий Львович обиделся и про протокол забыл.

А я вот что скажу.

Запах гари. Лишний вес. Кривое дно и вопросы про «уступчик».

Все было на виду. Просто перекупщик читает металл рукой, внучка читала дневник глазами, а я — тридцать лет читала балансы. И всюду одно и то же правило: где красиво сходится, там и приписали. Валера был приписан. А хвостик торчал у самого самовара — в его неправильной, двойной, обманной тяжести.

Мы пили чай из этого самовара весь Спас. С медом, с пирогами. И самовар пел — тоненько, по-медному, будто посмеивался.

Золото, дед был прав, оказалось в руках. У Люси-буфетчицы — в ее пирогах с малиной. У меня — в способности сложить два и два, даже сидя в крапиве.

А в железе — только жесть от кильки в томате. И правильно.