Садовник звёздной оранжереи

В ту ночь, когда часы пробили час после полуночи, а ветер затих так, словно боялся потревожить чей-то сон, маленькая Аглая проснулась от странного звука. Это был не скрип половиц и не шорох мышей за стеной — это был тихий, печальный звон, будто кто-то уронил хрустальную слезинку на серебряное блюдце.

Звук шёл с чердака, куда бабушка строго-настрого запрещала подниматься.

Аглая откинула одеяло и опустила босые ноги на прохладный деревянный пол. Лунный свет лился через окно, рисуя на половицах серебристую дорожку — будто приглашение. Девочка накинула шаль и бесшумно выскользнула из комнаты.

Лестница на чердак была узкой и скрипучей, но в эту странную ночь ступени молчали под ногами Аглаи, словно сами хотели сохранить её тайну. Она поднялась наверх и осторожно толкнула низкую дверцу.

То, что открылось её глазам, заставило девочку замереть на пороге.

Весь чердак был заполнен стеклянными шарами — сотнями, тысячами прозрачных сфер, парящих в воздухе без всякой опоры. В каждом шаре мерцала крошечная звёздочка, и все вместе они превращали пыльный чердак в настоящее небо. А между ними, по невидимым тропинкам, передвигался маленький сгорбленный старичок в переднике из лоскутков ночного неба.

— А, вот и ты, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его был похож на шелест страниц старой книги. — Я ждал. Одна из твоих звёзд погасла сегодня, и её нужно зажечь заново.

— Моих звёзд? — прошептала Аглая.

Старичок наконец обернулся. Лицо его было добрым и морщинистым, как печёное яблоко, а глаза — того самого цвета, какой бывает небо за минуту до рассвета.

— Конечно, твоих. Разве ты не знала? У каждого ребёнка есть звёздная оранжерея. Я — её садовник. Меня зовут Тишемир, и я ухаживаю за звёздами человеческих надежд уже много-много лет.

Он протянул ей один из стеклянных шаров. Внутри было темно и пусто.

— Видишь? Эта звезда — твоя мечта стать художницей. Она погасла три дня назад, когда мальчишки посмеялись над твоим рисунком.

Аглая почувствовала, как защипало в носу. Она вспомнила тот день — свой рисунок лунного кота, грубый смех и то, как она сказала себе: «Никогда больше не буду рисовать».

— Можно её спасти? — спросила она.

— Можно, — кивнул Тишемир. — Но для этого тебе придётся пройти через три комнаты, которые спрятаны в этом чердаке. И в каждой — оставить что-то своё.

Он трижды топнул ногой, и в стене появилась маленькая дверь, вся увитая серебристым плющом.

— Первая комната — комната Обиды, — сказал садовник. — Иди.

Аглая шагнула за порог.

Комната была полна тумана — густого, вязкого, пахнущего солёными слезами. В тумане плавали голоса: насмешки мальчишек, раздражённое «не мешай» от вечно занятой мамы, «неумеха» от учительницы музыки. Голоса липли к коже, обвивали руки и ноги, не давая двигаться.

— Оставь здесь свою обиду, — прозвучал откуда-то голос Тишемира.

Аглая закрыла глаза. Она вспомнила, как плакала в подушку, как ненавидела весь мир, как хотела, чтобы все те, кто её обидел, тоже страдали. И она выдохнула — долго, медленно, как учила бабушка, когда было страшно. Обида выходила из неё вместе с дыханием — тёмным, горьким облачком. Туман втянул его в себя и рассеялся.

Перед Аглаей была вторая дверь — из потемневшей меди, покрытая патиной времени.

— Комната Сомнения, — шепнул воздух.

За дверью не было пола — только бездна, полная шепчущих теней. «Ты не сможешь», — шептали они. — «Ты недостаточно хороша. Другие лучше. Зачем пытаться?»

Аглая посмотрела вниз. Бездна манила, звала прыгнуть и раствориться в уютном ничто, где не нужно ничего доказывать.

Но потом она увидела — далеко внизу, на самом дне пропасти, мерцала крошечная искорка. Её потухшая звезда ждала.

— Я не знаю, получится ли у меня, — сказала Аглая громко и ясно. — Но я хочу попробовать.

И она шагнула вперёд — прямо в пустоту. Но не упала. Под её ногой появилась ступенька из лунного света, потом ещё одна, и ещё. Сомнение не исчезло — оно шло рядом, как тень. Но больше не могло остановить.

Третья дверь была совсем маленькой — Аглае пришлось встать на четвереньки, чтобы пролезть. За ней оказалась крошечная комнатка, вся заставленная зеркалами.

— Комната Правды, — сказал Тишемир, появляясь из ниоткуда. — Здесь ты должна увидеть себя настоящую.

Аглая посмотрела в ближайшее зеркало — и отшатнулась. Там отражалась не она, а серая, тусклая фигура без лица, без цвета, без формы.

— Это я? — прошептала она.

— Это ты, какой ты себя видишь, когда веришь чужим словам больше, чем своему сердцу.

Аглая снова посмотрела в зеркало. Она вспомнила свой рисунок лунного кота — как он ей нравился, пока она не услышала смех. Как билось сердце от радости, когда она закончила последний штрих. Как ей хотелось рисовать ещё, и ещё, и ещё.

И серая фигура в зеркале начала меняться. Проступили цвета — рыжие волосы, веснушки на носу, зелёные глаза с искрой упрямства. Это была она, Аглая, настоящая — немножко неуверенная, немножко смешная, но живая и способная мечтать.

— Теперь возьми, — Тишемир протянул ей пустой стеклянный шар. — Дыши.

Аглая поднесла шар к губам и выдохнула в него — не обиду, не сомнение, а что-то тёплое и светлое, что всё это время пряталось глубоко внутри. Шар вспыхнул мягким золотистым светом, и в его глубине загорелась звезда — маленькая, но упорная, как первый подснежник.

— Вот и всё, — улыбнулся Тишемир. — Теперь она будет гореть, пока ты сама не позволишь ей погаснуть. А если снова погаснет — ты знаешь дорогу.

Он проводил её до лестницы. Чердак снова стал обычным — пыльным, заваленным старыми сундуками и дедушкиными книгами. Но в лунном луче, падавшем через слуховое окошко, Аглая увидела крошечный стеклянный шар, зависший в воздухе. Её звезда.

— Тишемир, — позвала она. — А другие звёзды тоже иногда гаснут?

— Каждую ночь, — ответил голос из темноты. — Но каждую ночь кто-то находит дорогу обратно. Спи теперь. Завтра тебе захочется рисовать.

Аглая спустилась в свою комнату, забралась под одеяло и закрыла глаза. Сквозь дрёму она слышала тихий хрустальный звон — Тишемир ухаживал за звёздами. И среди них теперь снова горела её собственная, маленькая и упрямая.

А наутро, когда солнце заглянуло в окно, Аглая достала из-под кровати альбом и карандаши. И нарисовала старичка в переднике из ночного неба, с глазами цвета предрассветного часа.

И рисунок был хорош. Она это знала — не потому что кто-то сказал, а потому что чувствовала сама.

Высоко над домом, в невидимой оранжерее, садовник Тишемир улыбнулся и осторожно протёр её звезду рукавом. Она сияла ярче, чем вчера.

Всё было так, как должно быть.