Пятая дорожка с утра

Я нырнул в бассейне обычным июньским утром — своим, родным, с хлоркой и тренерским свистком над водой. Двадцать метров под водой, разворот у бортика.

А вынырнул — не собой.

Тело другое. Худое, мальчишеское, легкое до неправильности. Руки режут воду не так, как я привык за сорок лет; гребок короткий, дыхание сбито. Я цапнулся за бортик, отдышался. Кафель под пальцами был шершавый, выбеленный до костяной желтизны. Не тот кафель.

В раздевалке зеркало показало мне парня лет двадцати. Моих же лет по ощущению внутри, но снаружи — чужого. Скулы острые, вихор мокрый. Я подержался за раковину. Подышал. На стене висел листок: «Расписание сеансов. Июнь 1972 г.». Тамбов. Бассейн «Дельфин».

Ладно.

Паниковать я разучился еще в том веке — не помогает. А вот плавать не разучился. Это, как выяснилось, при мне осталось — не в руках, так в голове. Я тренер. Двадцать лет ставлю людям технику, дыхание, повороты. Знаю про воду все, что человечество придумало к двадцать первому году. И, похоже, провалился туда, где половину этого еще не изобрели.

Тело, в котором я очутился, звали Серега. Абонемент у него был на утренние сеансы, корочка картонная, с печатью, оплачено за месяц — рубль с мелочью. Я выяснил это из карманов и из того, как со мной здоровались. Приняли своим. Ну и спасибо.

Плавал я теперь коряво — тело молодое, но неумелое, Серега был из тех, кто просто барахтается для здоровья. Пришлось заново учить самого себя, а это, доложу я вам, отдельный цирк: знаешь, как надо, а руки не слушаются.

На третий день я его заметил.

Пятая дорожка, всегда с утра, всегда один. Мужик лет сорока, жилистый, молчаливый. Приходил, когда народу мало. Молча нырял — и вода под ним будто расступалась. Я таких видел по телевизору, в финалах. Длинный, экономный гребок, тело плоское, как доска, ни одного лишнего движения. Он не плыл — он шел по воде, под водой, сквозь воду. Поворот — хлопок, кувырок, и обратно, и ни пузыря лишнего.

Я встал у бортика и просто смотрел. Как дурак.

Спросил у дежурной, кто это. «А, Матвеич, — говорит, пожала плечами. — Сторож наш, подрабатывает тут. Плавает, да. Хорошо». И все. Будто про погоду.

Я подсел к нему в перерыве. Разговорить такого — что гвоздь без шляпки вытащить. Молчит, полотенцем трет шею. Я зашел сбоку — про воду, про дыхание, про то, что у него поворот чище, чем у иных мастеров. Он глянул. «Ты-то откуда знаешь, как у мастеров?» Я чуть не сел. Выкрутился: насмотрелся, мол, по соревнованиям.

Он хмыкнул. И ушел.

Но на другой день сам у бортика задержался. И понеслось — по минуте, по две. Я выуживал из него по слову. Оказалось — был разряд. Был тренер, была сборная области, были заплывы. А потом — травма плеча, долгая, вязкая; врачи сказали «со стартом завязывай, нагрузка убьет сустав». Он и завязал. Со стартом. Но не с водой. Вода осталась. Приходил по утрам, плавал в свое удовольствие — для себя, молча, без секундомера.

«Чего ж не тренируешь?» — спрашиваю. «Кого?» — говорит. «Да хоть мальчишек. У тебя ж в руках все». Он долго молчал. «Я, парень, показывать умею. Говорить — нет. Да и кто ко мне придет, к сторожу».

Вот оно. Опять.

Я эту породу знаю. Сам из нее. Человек, который умеет, но не умеет про это рассказать, — и потому гниет его умение без дела, как инструмент в мокром сарае.

И я стал к нему ходить. Не учиться даже — он без слов показывал, а я вслух называл: вот это — высокий локоть, вот это — захват, вот тут ты раньше начинаешь крен, и потому тебя не бьет о воду. Я переводил его руки на язык. А он глядел на меня все внимательнее: откуда у сопляка эти слова.

К середине июня в бассейн стали заглядывать пацаны с нашего двора — я их, каюсь, сам приманил: показал пару штук на мелкой воде, поворот-кувырок, которого тут еще толком никто не крутил. Малышня завизжала от восторга. А крутить правильно я не мог — тело не тянуло. Зато мог Матвеич.

Я подвел их к нему. «Вот человек. Он покажет. Я расскажу». Так и поделили.

Матвеич сперва упирался — куда, мол, я, сторож. А потом встал у пятой дорожки, свистнул пацана, показал поворот. Раз. Другой. Мальчишка повторил — криво, но повторил. И что-то у Матвеича в лице поехало. Будто у человека вернули отнятое.

К концу месяца на утренних сеансах было уже не протолкнуться от мелюзги. Дежурная ворчала, но пускала. А в июле — я уже знал, что меня тут не задержат навсегда, чувствовал край — в «Дельфине» объявили детские старты, районные, первые.

Матвеич сам не выступал. Он сидел на бортике с секундомером — тем самым, которого двадцать лет не включал. И когда его пацан, тот самый кривой, пришел к финишу первым в своем заплыве, Матвеич встал и так заорал — на весь зал, эхом по кафелю, — что я понял: все не зря.

Меня начало вымывать из этого тела тем же утром. Сначала — звон в ушах, потом вода вокруг загустела, свет поплыл.

Я успел только махнуть ему рукой.

«Матвеич! Говорить ты, оказывается, умеешь!»

Он не услышал. Он уже объяснял следующему пацану, как держать локоть. Руками и словами сразу.

Очнулся я у своего бортика, в своем теле, в своем веке. Тренер орал в свисток. Хлорка та же. Кафель — другой, гладкий, синий.

Я держался за край и думал: сорок лет я ставлю людям технику. А впервые по-настоящему гордился не чемпионом. Сторожем, который перестал молчать.

И там, на дне, под синим кафелем, меня царапнул вопрос, на который я до сих пор не ответил. А хочу ли я, чтоб меня вернули окончательно? Там, в семьдесят втором, вода почему-то держала лучше.