Последняя катушка вечера

Я двадцать лет свожу звук. Свадьбы, юбилеи, выпускные — везде один закон: людьми правит не диджей, а порядок песен. Поставишь медляк не вовремя — и половина зала обиделась. Угадаешь — и вчерашние враги стоят в обнимку.

В тот вечер я чинил древний ламповый усилитель. Ретро-party, заказчику хотелось «как у бабушки». Полез отверткой в нутро, где грелись лампы, коснулся не того контакта — и по руке до затылка прошло белым огнем. Хрясь.

Темнота.

Потом — свет. Желтый, тусклый, из-под потолка с лепниной. Я стоял за столиком, застеленным кумачом, и держал в руках катушку с магнитной лентой. Тяжелую, на семьсот метров. Магнитофон подо мной был «Юпитер-201», зеленый глазок индикатора дышал, как живой. Пахло мокрыми плащами, мастикой для пола и чьими-то духами — сладкими до оскомины.

За окном — Вильнюс. Я узнал костел на той стороне улицы, острый, темный, и каштаны, с которых дождь сбивал последние листья. Октябрь. На доске мелом: «Vakaras 10 klasėms». Вечер для десятых.

Восемьдесят четвертый. Меня, значит, забросило на тридцать с лишним лет назад, и вручили пульт.

Первая мысль была дурацкая, профессиональная: где вторая колонка. Вторая — где список. Списка не было. Была стопка бобин, подписанных химическим карандашом: «быстрые», «медленные», «для конкурса», и одна — просто «!!!».

— Ну ты че застыл, Валдас? — толкнул меня в плечо парень лет семнадцати, в водолазке, с зачесом. — Ставь уже. Народ скучает.

Значит, я теперь Валдас. Радиоузел, школьный электрик, свой человек за пультом. Руки, кстати, сами знали, как заправить ленту через головку и прижимной ролик. Тело помнило то, чего не помнил я.

Я огляделся — и понял, что попал не просто в другой год. Попал в самую середину скандала.

Зал делился надвое. У левой стены сбились мальчишки, злые, набыченные. У правой — девчонки, и одна, тоненькая, с косой до пояса, стояла отдельно, красная, будто ее только что при всех отчитали. Рута. Имя долетело до меня из перешептываний. А в углу двое пацанов уже примеривались, кто первый скажет лишнее.

Классная, женщина в строгом костюме, металась между камнями, как между двух огней:
— Vaikai, na prašau… ребята, ну прошу вас…

Картинка сложилась быстро. За двадцать лет насмотрелся. Был белый танец — дамы приглашают. Рута пошла не к тому, к кому от нее ждали. Пригласила тихого очкарика с последней парты вместо главного заводилы, Гедиминаса, того самого, в водолазке. Заводила решил, что над ним посмеялись. Полкласса — за него, полкласса — за нее. И вот стоят, и вечер трещит по шву, и завтра эта трещина расколет их на два лагеря до самого выпускного.

Я такое видел. И знал: сейчас нельзя ставить ни быстрое, ни медленное. Оба лагеря вцепятся в повод.

Нужно третье.

— Валдас, «!!!» ставь, чего думаешь, — шипел Гедиминас. — Зажигай.

«Зажигай». Ага. Чтоб они тут костер устроили.

Я поднял руку — тихо, мол, минуту. И взял микрофон. Древний, тяжелый, с решеткой, фонящий на низах. Я подкрутил ручку, убрал завод, и голос — не мой, чужой, но послушный — сказал в зал ровно то, что я говорю на любой свадьбе, когда стороны готовы сцепиться:

— Так. Следующий танец — общий. Без приглашений. Встали в круг, взялись за руки, кто с кем стоит. Условие: за руку берешь того, на кого сегодня злишься. Проверю.

Зал замер. Потом кто-то хмыкнул. Потом еще. Абсурд разрядил напряжение лучше любой музыки — на злости хохотать неудобно.

Я поставил не быстрое и не медленное. Я поставил ту катушку с «!!!» — а там оказалась долгая, тягучая инструменталка, из тех, что не про «ты и я», а просто красивая, ничья, общая. Под такую нельзя ревновать. Под такую можно только стоять в кругу и качаться.

Гедиминас оказался в кругу рядом с Рутой. По другую руку от нее — тот самый очкарик. Взялись. Куда деваться — условие.

К середине песни круг уже дышал как одно. Классная стояла у двери и вытирала глаза, делая вид, что это от духоты. А я крутил громкость по чуть-чуть вверх, ловя тот самый момент, когда обида уходит в пол вместе с басом.

— Ты кто вообще такой, Валдас? — тихо спросил Гедиминас, когда подошел за водой в перерыве. — Ты так никогда не делал.

— Стал умнее, — сказал я. И это была чистая правда.

Белый танец в тот вечер все-таки был. Второй. Рута пригласила Гедиминаса — по-честному, при всех, чтобы снять вопрос. А очкарик пригласил другую девчонку и, кажется, был этому даже рад. Класс уходил в дождь единым косяком, толкаясь и хохоча, и никакой войны до выпускного уже не будет — я это чувствовал спиной, как чувствуешь удачно сведенный вечер.

Я смотал последнюю катушку, выключил «Юпитер», и зеленый глазок погас медленно, будто нехотя.

В пустом зале пахло дождем и той сладкой оскоминой духов. За окном мок ночной Вильнюс, острые крыши, желтые окна. Я стоял за пультом, которого не должен был касаться, в чужом теле, в чужом октябре, и думал одну странную вещь.

Дома у меня пульт в сто раз мощнее. Тысяча треков в один клик. И ни разу за двадцать лет мне не было так важно, какую песню я поставлю следующей.

А хочу ли я обратно — я в тот вечер так и не решил.