Пока Муром спит

Спать нельзя три ночи подряд. На четвертую начинаешь видеть то, чего нет: в углах шевелится, за спиной дышит, и чужие лица в толпе вдруг оборачиваются лицами мертвых.

На вступительное испытание я пришел на пятую.

Меня зовут Елисей. Фамилию говорить не буду — ее мне все равно не оставят. По бумагам я Дремов, бастард угасшей ветки, сын покойного боярина Аникея Дремова и девки, что носила ему воду. По жизни — никто из Кожевенной слободы, и законная родня, встречая меня на улице, переходит на другую сторону, будто я лужа.

Дар Дремовых — сон.

Смешной дар, да? В Муроме нас так и звали — баюны. Няньки. Род, который умеет одно: укачать. Ни огня, ни стали, ни грозы. Пойте колыбельные, баюны, авось дите уснет.

Вот только за эту колыбельную платят.

И плачу всегда я. Усыпишь человека — снимешь с него не дрему, а бессонницу, и возьмешь ее себе. Усыпил одного — сам ночь не сомкнешь глаз. Усыпил троих — неделю будешь бродить тенью, и чужие сны полезут в твою голову как квартиранты. А на самом дне, если переберешь... прадед, говорят, усыпил на дуэли разом пятерых. И уснул сам. Навсегда.

Еще одно. Ярость усыпить нельзя. Злого человека не убаюкаешь — злость как костер, ее сперва надо заговорить до углей. Поэтому баюны не воины. Баюны — болтуны.

Двор Муромской гимназии одаренных в то утро был белым и злым от ветра с Оки. Река лежала подо льдом, за ней — слобода, за слободой — моя никому не нужная жизнь. На полигоне толпились абитуриенты в хороших шубах, пахло дорогим табаком и спесью. Я в своем латаном тулупе стоял с краю, как пятно.

— Дремов? — экзаменатор, грузный седой боярин с табелью в руке, нашел меня глазами и хмыкнул. — Надо же. Думали, вывелись.

— Не до конца, — сказал я.

Жеребьевку спарринга я вытянул дрянную. Богдан Зарницын. Второй круг, молния, наследник сильного рода, челюсть как наковальня. Он подошел, оглядел меня сверху вниз, будто прикидывал, в какую цену обойдется отмыть сапоги после.

— Баюн, — сказал он громко, для публики. — Ты зачем приполз, баюн? Колыбельную мне спеть? — Он щелкнул пальцами, и между ними прыгнула синяя искра, коротко тренькнула. — Я тебя разбужу навсегда.

Кругом заржали. Я посмотрел на эту искру и подумал: злой. Хорошо. Злой — значит горячий. А горячее остывает.

— Начинайте, — буркнул экзаменатор.

Богдан не стал тянуть. Он ударил сразу — молния с ладони, белая, быстрая, как плеть. Я ушел вбок, снег за спиной вскипел и почернел, по плечу хлестнуло — ожог, рукав задымился. Больно. Зрители завыли от восторга.

И я начал говорить.

— Знаешь, Зарницын, — сказал я ровно, медленно, будто рассказываю скучную байку у печки, — Ока зимой не спит. Вода спит, а Ока — нет. Течет подо льдом, тихо так, одинаково, час за часом, туда и туда, туда и туда...

— Заткнись! — он ударил снова. Я пропустил молнию над головой, присел, пошел по кругу — не от него, а вокруг, медленно, как стрелка.

— ...туда и туда, — повторил я тем же голосом, без страха, монотонно, усыпляюще. — И снег падает. Ровно. По одной снежинке. Считать замучаешься. Раз. Два. Пять. Пятнадцать...

Он снова хлестнул — но уже злясь, что я не падаю, не кричу, а все бубню и бубню под руку эту бесконечную водяную дрянь. Злость, понимаете, она жрет сама себя. Чем дольше он бил, чем ровнее я бубнил, тем больше его костер превращался в угли. Он привык к короткой драке — вспышка, и все. А я растягивал. Я нудил. Я был самым скучным человеком на свете.

— ...туда и туда, Богдан, туда и туда, и вода теплая, и темно, и тихо...

И вот тут — между одной молнией и другой — он на долю мгновения поймал мой ритм. Поплыл. Замедлился. Веки дрогнули.

Я уронил его.

Не круг, не землю — его самого. Снял с него все разом, навалил свое, и Богдан Зарницын сложился прямо в прыжке, молния погасла в ладони недорожденной искрой, и он рухнул лицом в снег, уснувший раньше, чем упал. Второй круг. Наследник. Храпел в сугробе, как дитя.

А потом пришел счет.

Его бессонница ударила в меня вся сразу — плюс мои пять ночей, плюс чужие сны, что я таскал неделями. Полигон качнулся. За спиной выросла она — тень недосыпа, серая, безглазая, та самая, что ходит за мной от слободы. Я упал на колени. Мир стал ватным, звуки — как через подушку.

— Стой! — экзаменатор был уже рядом, тряс меня за плечо. — Дыши, парень. Дыши. Победа засчитана, слышишь? Победа.

Я дышал. Еле.

Когда двор перестал плыть, я увидел его — у ворот, в стороне от шумящих абитуриентов. Человек в темном, без гербов, лицо постное, незапоминающееся. Таких нанимают, чтобы они ничего не выражали. На руках у него сидел рыжий гимназический кот, и человек машинально гладил зверя, не глядя, и смотрел только на меня.

Он подошел. Присел на корточки, вровень.

— Значит, не вывелись, — сказал он тихо, повторив экзаменатора, но без хмылки. — Знаешь, Дремов, твой род закрыли не потому, что он слаб. Баюны однажды усыпили того, кого усыплять было нельзя. В столице. Очень давно. С тех пор всякого, в ком просыпалась эта ваша колыбельная, тихо... укладывали спать. Навсегда.

Кот зевнул, показав розовую пасть.

— Тебя не должно было существовать, — закончил он, вставая. — И дара твоего — тоже. А ты взял и уложил наследника Зарницыных на глазах у всего Мурома. — Он поправил шарф. — Кое-кто в Петербурге будет очень, очень недоволен. Выспись пока можешь, бастард. Боюсь, скоро станет не до сна.

Он ушел, унося кота.

Я сидел в снегу, Богдан храпел в трех шагах, Ока текла подо льдом — туда и туда, туда и туда. Пять ночей без сна гудели в висках.

«Баюны, — подумал я. — Няньки».

Знали бы вы, как крепко спит тот, кого баюкаю я.