Письмо, которое не дошло: Эпилог к 'Бедным людям'

Письмо, которое не дошло: Эпилог к «Бедным людям»

Прошёл месяц с того рокового дня, когда Варенька Доброселова уехала с господином Быковым в неизвестность. Макар Алексеевич Девушкин сидел в своём углу, при свече, и перо дрожало в его руке. Перед ним лежал чистый лист бумаги, и он не знал, с чего начать.

Он писал ей каждый день. Каждый божий день, маточка, как он привык её называть в мыслях. Но ни одно письмо не было отправлено. Куда отправлять? Адреса он не знал. Да и знал бы — посмел бы разве? Она теперь замужняя дама, супруга богатого человека. А он? Кто он такой?

«Бесценная моя Варвара Алексеевна!» — вывел он привычным почерком и остановился.

Что писать? Что сердце разрывается? Что он не ест, не спит, что служба идёт прахом, что его превосходительство уже дважды делал замечания за кляксы в бумагах? Что хозяйка грозится выгнать за неуплату? Что он пропил последний сюртук — тот самый, серенький, в котором она его видела в последний раз?

Нет, этого писать нельзя. Она и так страдала, глядя на его бедность. Зачем добавлять ей горя?

«Спешу уведомить вас, маточка, — продолжил он, — что у меня всё благополучно. Здоровье моё в полном порядке, служба идёт как нельзя лучше, и его превосходительство изволили на днях одобрительно отозваться о моём почерке...»

Макар Алексеевич отложил перо и вздохнул. Ложь, всё ложь. Он не умел лгать, особенно ей. Он скомкал лист и бросил его в угол, где уже лежало несколько таких же смятых бумажек.

В окно стучал дождь. Петербургский октябрь дышал сыростью и тоской. Макар Алексеевич подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу.

Он вспоминал. Вспоминал, как она сидела у своего окошка напротив, как он видел её силуэт за занавеской, как бежал на почту за письмами, как замирало сердце при виде её почерка на конверте. Теперь окно напротив было тёмным — там жили другие люди, чужие, незнакомые.

Раздался стук в дверь. Макар Алексеевич вздрогнул.

— Кто там?

— Это я, Макар Алексеевич, — раздался голос хозяйки. — Тут вам письмо принесли.

Письмо? Сердце забилось так, что Макар Алексеевич едва не упал. Он бросился к двери, распахнул её, выхватил конверт из рук удивлённой хозяйки.

— Благодарю! Благодарю вас!

Он закрыл дверь и поднёс конверт к свече. Почерк... да, это был её почерк! Те же буквы, тот же наклон, та же рука, которая выводила строки, согревавшие его бедное сердце.

Он вскрыл конверт дрожащими пальцами и начал читать.

«Милый мой Макар Алексеевич!

Простите, что так долго не писала. Дорога была трудной, потом обустройство на новом месте, потом... потом я долго не могла найти в себе сил взять перо. Но сегодня не могу больше молчать.

Я несчастна, Макар Алексеевич. Несчастна безмерно. Господин Быков оказался именно таким, каким я его и представляла — холодным, расчётливым, равнодушным. Он женился на мне не по любви, а чтобы досадить своим родственникам, которые ждали от него другого выбора. Теперь, когда дело сделано, я ему более не нужна.

Живу я в большом доме, но комната моя маленькая и выходит на задний двор. Прислуга смотрит свысока — они знают, откуда я. Муж почти не разговаривает со мной. Иногда мне кажется, что я вернулась в те страшные дни после смерти матушки, когда весь мир был против меня.

Но я не жалуюсь, нет! Я сама избрала этот путь. Я думала, что спасаю вас, Макар Алексеевич. Думала, что моё замужество освободит вас от бремени заботы обо мне, что вы сможете жить спокойно, ни в чём себе не отказывая...

Теперь я понимаю, как ошиблась. Я отняла у вас единственное, что у вас было — возможность заботиться о ком-то. Я отняла у себя единственного человека, который любил меня по-настоящему.

Простите меня, если можете».

Макар Алексеевич опустил письмо. По щекам его текли слёзы — он не замечал их. Он читал снова и снова, впитывая каждое слово, каждую букву.

Она несчастна. Его маточка несчастна. И он ничего — ничего! — не может сделать.

Или может?

Он схватил перо и начал писать — быстро, лихорадочно, не думая о почерке, о кляксах, о чём-либо вообще:

«Варенька! Голубчик мой! Маточка!

Получил письмо ваше и не знаю, что делать от счастья и от горя одновременно. Счастье — что вы написали, что помните обо мне. Горе — что вам плохо, что вы страдаете, а я здесь, далеко, и не могу ничем помочь.

Но я помогу! Слышите ли, Варенька? Я непременно помогу!

Я скопил немного денег (не спрашивайте, как — это неважно). Я приеду к вам. Я найду способ. Пусть только скажите мне адрес — и я явлюсь. Буду садовником, дворником, кем угодно — лишь бы быть рядом, лишь бы видеть вас иногда, лишь бы знать, что вы там, за стеной.

Вы говорите, что отняли у меня возможность заботиться? Нет, маточка, нет! Вы не можете отнять того, что навеки ваше. Моя забота, моя любовь, само сердце моё — всё это ваше, и было вашим, и будет вашим до последнего моего вздоха.

Отвечайте немедля! Ваш навеки Макар Девушкин».

Он запечатал письмо и выбежал на улицу, под дождь. Почта была закрыта — время позднее. Но он знал одного человека, извозчика, который за малую плату мог передать письмо почтовому курьеру...

Всю ночь Макар Алексеевич не спал. Он ходил по комнате, считал часы, представлял, как письмо едет по дорогам, как Варенька берёт его в руки, как читает...

А на следующий день пришло второе письмо. Короткое, всего несколько строк:

«Макар Алексеевич! Не приезжайте. Умоляю вас. Муж перехватил моё письмо и был в страшном гневе. Он запретил мне переписку. Это письмо пишу тайком и отправляю через кухарку.

Забудьте меня. Так будет лучше для нас обоих.

Прощайте навсегда.

Ваша В.»

Макар Алексеевич долго сидел неподвижно, держа листок в руках. Потом аккуратно сложил его, спрятал в карман, подошёл к столу и начал писать:

«Варенька, ангел мой...

Вы просите забыть вас. Но разве может человек забыть собственное сердце? Разве может река забыть своё течение, или солнце — свой восход?

Я не приеду, раз вы не хотите. Я не буду писать, раз вам это опасно. Но забыть вас я не смогу — и не захочу. Каждый день моей оставшейся жизни будет посвящён вам, маточка. Каждая моя мысль, каждая молитва.

Я буду жить — ради вас. Буду работать — ради памяти о вас. И буду надеяться — пусть даже надежда эта безумна — что когда-нибудь, где-нибудь мы встретимся снова.

Ваш навеки, в этой жизни и в будущей,
Макар Девушкин».

Это письмо он не отправил. Он спрятал его в ящик стола, к тем другим письмам, которые так и остались неотправленными. И продолжал писать — каждый день, каждый вечер — письма, которые никогда не будут прочитаны, но которые были единственным, что ещё связывало его с жизнью.

А за окном шёл дождь. Петербургский, осенний, бесконечный дождь.