Печатник изобрёл роман, притворившись служанкой — и обманул всю Европу

4 июля 1761 года в Лондоне умер толстый лондонский типограф. Триста человек пришли проводить его — по тем временам толпа, достойная министра, не печатника писем и брачных контрактов. Странно? А вот и нет: этот человек изобрёл роман. В смысле — тот самый роман, который мы читаем до сих пор.

Звали его Сэмюэл Ричардсон. Не поэт, не аристократ, не выпускник Оксфорда — обычный ремесленник, который в пятьдесят лет решил написать пособие по составлению писем для необразованных барышень. Получилось не пособие. Получилась «Памела, или Вознаграждённая добродетель» — роман о служанке, которая отбивается от домогательств хозяина сто с лишним страниц подряд и в итоге выходит за него замуж. Звучит сомнительно? Ричардсон бы не согласился — он искренне считал, что написал учебник добродетели.

Дальше начался цирк, которого Лондон не видел, наверное, никогда. 1740 год, роман выходит — и город сходит с ума. Дамы обсуждают Памелу за чаем, мужчины держат пари, чем кончится дело, священники цитируют роман с кафедры как образец нравственности. Появляются веера с её портретом, восковые фигуры, поддельные «продолжения» от чужих авторов. Генри Филдинг, которому вся эта святость встала поперёк горла, тут же выпустил злую пародию «Шамела» — там героиня оказывается расчётливой хитрюгой, а не невинной жертвой. Спор о том, кто прав, не утих до сих пор, если честно.

Через восемь лет Ричардсон выдал вещь потяжелее — во всех смыслах. «Кларисса» — это почти миллион слов. Миллион. Для сравнения: «Война и мир» — это примерно шестьсот тысяч. Никто из современных редакторов такое бы не пропустил, а Ричардсон и не думал сокращать. История юной девушки, которую семья пытается насильно выдать замуж, а потом её похищает и насилует негодяй Ловлейс — один из самых мерзких персонажей английской литературы. Кларисса умирает. Медленно. В письмах. Читатели рыдали настолько, что просили автора переписать концовку. Ричардсон отказался наотрез.

Европа отреагировала бурно. Дидро написал ему настоящую оду после смерти — «О Ричардсон, Ричардсон, человек единственный в своём роде» — и это не преувеличение, а цитата. Руссо зачитывался «Клариссой», сочиняя собственную «Новую Элоизу». Шодерло де Лакло явно держал роман под рукой, придумывая «Опасные связи» — Ловлейс и Вальмон, чувствуете родство? Форма писем, которую Ричардсон довёл до совершенства, разлетелась по европейской прозе на добрых полвека вперёд.

Но вот в чём загвоздка. Под слоем добродетели у Ричардсона всегда что-то нездоровое булькает. «Памела» — по сути, история о том, как женское целомудрие превращается в товар, который в итоге удачно продаётся замуж за домогателя. Сэмюэл Джонсон сказал знаменитую вещь: читать Ричардсона ради сюжета — всё равно что повеситься от нетерпения. Тянет, тянет, тянет — а развязка на трёхсотой странице после трёхсот предыдущих. При этом сцены принуждения выписаны с таким смаком и подробностью, что современники шептались: уж не сам ли автор получает удовольствие от того, что вроде бы осуждает? Вопрос так и висит без ответа.

А теперь к делу — почему это должно вас касаться сегодня. Ричардсон писал романы в письмах. В письмах, Карл. За двести пятьдесят лет до того, как кто-то придумал переписку в мессенджере как литературный приём, он уже строил многостраничные драмы из чужой корреспонденции — с задержками доставки, перехваченными конвертами, почерком, который выдаёт эмоции быстрее слов. Современные романы в формате смс и чатов, да весь жанр эпистолярной прозы, который то и дело всплывает в книжных новинках, — прямые потомки типографа из Лондона. Он же, по сути, первым понял: люди обожают подглядывать за чужой внутренней жизнью через письменный текст. Сегодня это называется соцсетями.

И вот что забавно. «Вознаграждённая добродетель» — это, по сути, первый в истории литературы кейс перформативной нравственности. Памела постоянно фиксирует на бумаге, какая она хорошая, какая стойкая, как сопротивляется соблазну — и рассылает эти отчёты о собственной добродетели всем подряд. Ничего не напоминает? Ленты, где каждый транслирует свою правильность на публику в расчёте на одобрение. Ричардсон предугадал этот механизм за два с половиной века до появления самого слова «лайк».

Читать его сегодня целиком — испытание не для слабонервных: тысяча с лишним страниц мелким шрифтом, героини, падающие в обморок от каждого чиха, добродетель, которая давит своей навязчивостью. И всё же выбросить Ричардсона из истории литературы нельзя, как нельзя выбросить фундамент из-под здания, даже если он местами трескается и странно пахнет плесенью. Джейн Остин выросла на нём. Сёстры Бронте — тоже, чего уж там. Психологический роман, где важнее не что происходит, а что герой чувствует по этому поводу строчку за строчкой, — это его изобретение, нравится нам оно или нет.

265 лет прошло. А мы всё ещё читаем чужую переписку и делаем вид, что нас это не касается.