Он предсказал ChatGPT в 1965 году — а мы всё равно его не дочитали

Двадцать лет. Ровно столько прошло с того дня, как Станислав Лем перестал быть живым и окончательно стал классиком. Это, конечно, несправедливо — при жизни его читали охотнее, чем понимали. Теперь понимают чуть лучше, но читают реже. Таков закон жанра.

Впрочем, давайте сначала разберёмся, почему вообще стоит говорить о польском писателе в эпоху, когда нейросети штампуют романы быстрее, чем большинство людей успевает открыть первую страницу. Ответ простой и немного обидный: потому что Лем всё это предвидел. И не просто предвидел — он ещё и объяснил, почему нам от этого не станет лучше.

В 1965 году вышла «Кибериада». Книга о роботах-конструкторах Трурле и Клапауциусе, которые могут построить что угодно — буквально что угодно, если правильно сформулировать задачу. В одном из рассказов Трурль создаёт машину, которая сочиняет стихи. Хорошие стихи. Очень хорошие. Лучше, чем у большинства поэтов, которых все знают. Никто из присутствующих не может отличить их от «настоящих». И вот здесь Лем бьёт прямо в лоб — без замаха, без предупреждения: а что вообще значит «настоящих»? Если машина имитирует чувство настолько точно, что разница исчезает — кто виноват в нашей растерянности? Машина? Или мы сами, которые не можем внятно объяснить, чего именно хотим от искусства?

Это было в шестьдесят пятом. Ещё раз: в шестьдесят пятом.

ChatGPT появился через полвека. И мы до сих пор спорим о том, «настоящий» ли это интеллект — примерно с той же беспомощной миной, что и персонажи Лема. Трурль, наверное, смотрел бы на нас с лёгким разочарованием.

Но «Кибериада» — это ещё цветочки, если хотите ягод покрепче. Возьмите «Солярис». Роман, который Тарковский экранизировал так медленно и задумчиво, что половина зрителей засыпала прямо в кинотеатре — и это, кажется, было частью замысла. Лем, кстати, ненавидел ту экранизацию. Говорил открытым текстом: Тарковский снял фильм о человеческих отношениях, тогда как роман — о полном и абсолютном разрыве между людьми и чем-то нечеловеческим. О том, что Контакт может быть невозможен в принципе. Не потому что мы плохи или умны недостаточно. А потому что категории нашего мышления — наш язык, наша логика, наш способ делить мир на субъект и объект — могут быть настолько чужды другому разуму, что никакой мост через эту пропасть не перебросить; или, если перебросить, то идти по нему некуда.

Двадцать первый век добавил к этому рассуждению неожиданный поворот. Мы создали ИИ. Мы общаемся с ним каждый день. И уже сейчас — уже! — никто из специалистов не может внятно объяснить, что именно происходит внутри большой языковой модели. Учёные говорят: «интерпретируемость — открытая проблема». То есть мы построили что-то непонятное нам самим. Океан Соляриса, только у нас дома, на серверной ферме где-то в Айове.

Лем бы засмеялся. Или нет — скорее написал бы об этом очерк страниц на сорок.

А теперь — «Глас Господа», пожалуй, самая недооценённая его книга, та, о которой говорят меньше всего, хотя именно она бьёт точнее всего. Роман о том, как группа учёных пытается расшифровать послание из космоса. Нейтринное излучение, которое несёт в себе что-то похожее на информацию. Они работают годами. Лем специально делает их по-настоящему умными — настоящими учёными, не киногероями. И всё равно они не могут понять: послание это вообще? Или просто шум? Роман заканчивается тем, что пожилой математик, от лица которого ведётся рассказ, признаётся: он до сих пор не знает. И добавляет кое-что страшное: может быть, нам это просто не дано — знать.

Мне страшно. Честно.

Вы спросите: причём здесь 2026 год? А вот причём. Мы живём в эпоху, когда каждый месяц выходит новая языковая модель, «превосходящая предыдущую по всем бенчмаркам». Каждый квартал — новый прорыв. И параллельно — мерзкий холодок под рёбрами от ощущения, что мы не совсем понимаем, куда идём; что цели размылись где-то между оптимизацией метрик и геополитическими гонками. Лем описывал это в «Сумме технологии» — книге 1964 года, где предсказал виртуальную реальность, биоинженерию и информационный взрыв. И никогда не восторгался прогрессом. Он его препарировал, разглядывал внутренности и аккуратно складывал обратно, после чего писал: вот что это такое на самом деле, и вот почему это не решит ваших настоящих проблем. Потому что настоящая проблема — не технология. Настоящая проблема — человек, который её создаёт, со всеми его страхами и неистребимым желанием видеть в любом зеркале что-то знакомое.

В «Солярисе» планета создаёт из воспоминаний учёных их умерших близких. Не чтобы помочь. Не чтобы навредить. Просто потому что — так работает. И экипаж сходит с ума не от ужаса, а от встречи с чем-то, что не вписывается ни в одну рубрику: не враг, не друг, не равнодушное, не намеренное. Просто другое. Лем назвал это проблемой Контакта. Мы предпочитаем называть её «проблемой выравнивания» — и продолжаем писать код.

Двадцать лет без Лема. Читайте его — не потому что «классика» и «надо». А потому что он один из немногих, кто думал всерьёз о вещах, происходящих с нами прямо сейчас. И потому что жутковато осознавать: он всё это видел ещё из шестьдесят первого года. А мы, со смартфонами и нейросетями, до сих пор не придумали ответа на его вопросы.

Может, потому что их и нет.