Ночное окно, или Кого я отпускала по рецепту

Лекарство — это про дозу. Все остальное — лирика.

Это Вера Пантелеева усвоила за двенадцать лет за стойкой круглосуточной аптеки в Сарапуле крепче любой таблицы. Правильная доза лечит. Неправильная — калечит. Между ними иногда полграмма. Поэтому Вера не любила, когда у ночного окошка начинали торговаться, просить «ну хоть что-нибудь» и давить на жалость. Жалость — это не фармакология.

Ночная смена — ее. По своей воле. Дома все равно никто не ждет: кот Муля да холодильник с одной сосиской. А тут тихо, светло, и люди приходят только по делу. В основном.

В ту ночь было по-октябрьски сыро. Маршрутки давно не ходили, за стеклом блестел мокрый асфальт, в пятиэтажке напротив горело два окна. Вера пила чай из термоса и листала остатки накладной, когда в ночное окошко постучали.

Не позвонили в звонок. Постучали — костяшкой, тихо, три раза.

За стеклом стоял кто-то в капюшоне. Низенький, сгорбленный, и пахло от него — Вера почувствовала даже сквозь щель лотка — тиной, мокрой корой и чем-то сладковато-гнилым, как от стоячей воды.

— Слушаю вас, — сказала Вера своим аптечным голосом.

Капюшон откинулся.

Лица в нормальном смысле там не было. Было что-то серо-зеленое, в мелких складках, как кора, и два круглых глаза без белков — темные, мокрые, беспомощные. У Веры в руке дрогнул термос. Но она не закричала. За двенадцать лет к окошку приходило всякое — и в белой горячке, и без лица почти, так что инстинкт сработал раньше страха: раз пришли в аптеку, значит, что-то болит.

— У меня дите, — сказало существо. Голос булькал, будто говорили из-под воды. — Горит. Сохнет. Я воду болотную давала — не берет больше вода. Болото наше второй год как спустили, под дачи. Вода мертвая стала.

И протянуло в лоток сверток.

В свертке из мокрого мха лежал ребенок. Маленький, с ладонь, такой же серо-зеленый, но не нормального серо-зеленого, а нехорошего — с сухим, трескающимся налетом на коже. Глазки запали. Дышал часто-часто, с присвистом.

Вера смотрела на него и чувствовала, как профессиональное отодвигает все остальное. Запавшие глаза. Сухая кожа. Частое дыхание. Ребенок — пусть болотный, пусть кто угодно — ребенок обезвожен и, похоже, с инфекцией. Это она понимала. Остального не понимала совсем.

— Кто вы? — все-таки спросила она.

— Кикимора я, — просто сказала гостья, будто представилась по имени-отчеству. — Болотная. Нас тут под городом много еще. Мы к людям не ходим, у нас свое было. А теперь болото спустили, травами не вылечить. А у вас, слыхала, своя... ворожба. В склянках.

Ворожба в склянках. Вера чуть не рассмеялась — нервно, не весело. Ворожба. Ну да.

— Как давно сохнет? Что ело, что пило? Жар когда начался?

Кикимора смотрела на нее теми круглыми глазами, и в них было ровно то же, что Вера видела в глазах человеческих матерей у этого окошка в три часа ночи. Голая надежда. И Вера сдалась — не жалости, нет. Задаче.

*

Лечить она начала так, как лечила бы любого. По-человечески. Потому что другого она не умела, а умное лицо делать не собиралась.

Первое — выпаивать. Обезвоживание убивает быстрее любой заразы. Регидрон. Вера развела пакетик в кипяченой воде из термоса, набрала в шприц без иглы, показала кикиморе, как капать в рот по капле, чтоб не захлебнулся. Та капала трясущимися серыми пальцами. Ребенок сглотнул раз, другой. Присвист стал тише.

Второе — и вот тут Вера похолодела. Инфекция. Нужен антибиотик. А доза считается по весу. Человеческому. Сколько весит болотное дитя с ладонь — да черт его знает. Ошибешься в большую сторону — убьешь печень. В меньшую — не возьмет, и все впустую.

Она думала минут пять. Или десять — кто считал. Потом сделала то, чему ее не учили ни в училище, ни на курсах: взяла детскую суспензию в самой мягкой дозировке, отмерила по весу так, будто перед ней недоношенный младенец весом в полкило, и разделила еще надвое. Меньше нельзя — не возьмет. Больше нельзя — сожжет. Полграмма между спасти и убить, вот оно, то самое.

— Строго вот этой меркой, — сказала она, выдавив суспензию в чистую мерную ложечку и перелив в маленький флакон. — Два раза, как стемнеет и как рассветет. Три дня. Не больше. И водой поить, все время, по капле. Поняла?

— Поняла, — выдохнула кикимора. И полезла куда-то в тину под плащом. — Платить чем? Серебра нет. Жемчуг есть, речной.

— Не надо, — сказала Вера. И сама удивилась. — Придешь через три дня. Покажешь ребенка. Это и будет плата.

Кикимора смотрела на нее долго. Потом сделала что-то — провела мокрым пальцем по стеклу, оставив след, который не стекал вниз, как ему положено, а завивался узором.

— Теперь тебя наши знают, — сказала она. — Будут ходить. Ты уж не гони.

И ушла, растворившись в сырой темноте так естественно, будто темнота была ее домом. А она, видимо, и была.

*

Три дня Вера жила странно. Днем спала, а во сне считала дозы на вес, которого не бывает. Муля-кот с первой ночи отказывался заходить на кухню, где она переодевалась после смены, — садился на пороге, пялился в пустоту за ее спиной и утробно урчал.

На третью ночь постучали снова. Три раза, костяшкой.

Ребенок в мокром мхе был другой. Серо-зеленый правильно — влажный, живой, круглыми глазенками он уже вертел по сторонам и тянул в рот свой же кулачок. Налет сошел. Кикимора ничего не говорила, только держала сверток в лотке и смотрела, и по ее складчатому лицу текло что-то — не слезы, а будто роса.

— Хорошо выпаивала, — сказала Вера, и голос у нее сел. — Молодец.

А потом кикимора вдруг перестала радоваться. Подалась ближе к стеклу, и в круглых глазах встал страх — не за ребенка, другой.

— Я тебе за добро скажу, — зашептала она, булькая. — Нас многих спустили. Болото ушло, воды живой нет, сохнем все. Полезут теперь к людям — за склянками, за ворожбой твоей. А следом за нами и Болотник сам поднимется. Хозяин. Он большой. И он на людей зол — это ведь люди болото спустили. Как он придет — ты уж, Вера, будь при аптеке. Ты одна его, может, уговоришь. Дозой своей.

Она положила на лоток маленький речной жемчуг — все-таки положила, — поклонилась и ушла в темноту.

Вера осталась стоять у окошка. За стеклом блестел мокрый октябрьский Сарапул, в пятиэтажке напротив гасло последнее окно, и где-то там, под городом, в спущенных болотах сохла и просыпалась целая невидимая больница, которой некому было выписать рецепт.

Кроме нее.

Вера убрала жемчужину в карман халата, налила свежего чаю из термоса и проверила, сколько осталось детской суспензии на складе.

Мало. Надо заказывать еще. Много.