Мёртвые души: Глава, которую сжёг Гоголь

Тройка неслась, и Русь летела навстречу неведомому. Но куда? Чичиков очнулся от забытья, когда колесо подпрыгнуло на ухабе, и голова его ударилась о кожаную обивку брички. Селифан, по обыкновению своему, дремал на козлах, предоставив лошадям самим выбирать дорогу.

— Тпру, дьяволы! — очнулся вдруг кучер, натягивая вожжи. — Куда понесли, окаянные?

Бричка остановилась посреди поля, и Павел Иванович выглянул в окошко. Вечерело. Закат разливался по небу тем особенным багрянцем, какой бывает только в русской степи, когда солнце, уставши за день светить на бесконечные просторы, ложится отдохнуть за горизонт, точно помещик после сытного обеда.

— Селифан! Где мы?

— А кто ж его знает, барин, — отвечал Селифан, почёсывая затылок. — Ехали-ехали, да и приехали. Лошади сами привезли.

Чичиков вышел из брички и огляделся. Вдалеке виднелась деревенька, дворов в тридцать, а может, и в сорок — отсюда не разобрать. Над избами вился дымок, и где-то лаяла собака тем ленивым, необязательным лаем, каким лают деревенские собаки не от злости, а просто чтобы обозначить своё присутствие в мире.

— Поезжай туда, — указал Чичиков. — Надобно узнать, чья это деревня и далеко ли до города.

Когда бричка въехала в деревню, на улицу высыпали мужики и бабы — посмотреть на проезжего. Известно, что в русской деревне всякий проезжий есть событие, достойное обсуждения на неделю вперёд. Мужики стояли, заложив руки за пояс, и глядели на бричку с тем выражением, с каким глядят на всё новое: не то с любопытством, не то с подозрением, а скорее и с тем и с другим вместе.

— Эй, любезные! — крикнул Чичиков. — Чья это деревня?

— Господина Небывалова, — отвечал один из мужиков, степенный такой, с рыжей бородой.

— А далеко ли до города?

— Да вёрст двадцать будет. А может, и тридцать. Кто их мерил-то?

Чичиков задумался. Ехать на ночь глядя не хотелось, а имя помещика было ему незнакомо — стало быть, можно было попытать счастья.

— А что, братцы, можно ли у вашего барина переночевать?

— Отчего же нельзя? Барин у нас добрый, гостям завсегда рад.

И вот уже бричка катила к господскому дому, который стоял на пригорке и являл собою зрелище презанимательное. Дом был построен в прошлом веке каким-то отставным бригадиром, потом переходил из рук в руки и теперь принадлежал господину Небывалову, о котором Чичикову ещё предстояло узнать много любопытного.

Дом был одноэтажный, но с претензией: колонны при входе, хотя и деревянные, были выкрашены под мрамор, а над крыльцом красовался герб, нарисованный, очевидно, местным маляром, потому что львы на нём более походили на дворовых собак, а орёл — на общипанную курицу.

На крыльцо вышел сам хозяин — человек лет пятидесяти, с брюшком и лысиной, в халате и домашних туфлях. Лицо его выражало то благодушие, какое бывает у людей, только что плотно отобедавших.

— Милости просим, милости просим! — заговорил он, ещё не дойдя до брички. — Гость в дом — радость в дом! Откуда Бог несёт?

Чичиков представился коллежским советником, едущим по своим надобностям, и попросил позволения переночевать.

— Да что за разговор! — воскликнул Небывалов. — Ночуйте хоть неделю! У меня, батюшка, скука смертная. Жена померла, дети разъехались, один как перст. Заходите, заходите!

Внутри дом оказался обставлен с тою особенной провинциальной роскошью, которая состоит в нагромождении вещей без всякого разбора и вкуса. Тут были и часы с кукушкой, и чучело совы под стеклянным колпаком, и портреты каких-то генералов, к семейству хозяина, очевидно, не имевших никакого отношения, и китайские вазы, в которых стояли засохшие цветы.

— Садитесь, садитесь, — суетился Небывалов. — Сейчас велю подать ужин. Эй, Прошка! Накрывай на стол!

За ужином, состоявшим из щей, жареного поросёнка и наливки собственного приготовления, завязался разговор. Чичиков, по обыкновению своему, расспрашивал о хозяйстве, о соседях, о видах на урожай, а сам присматривался к хозяину, прикидывая, нельзя ли и тут провернуть своё дельце.

— А что, Пётр Петрович, — спросил он (Небывалова звали Пётр Петрович), — много ли у вас душ?

— Да душ с полтысячи будет, — отвечал тот, наливая себе ещё рюмочку. — Только какие это души! Одно название. Мрут как мухи. В прошлом году двадцать человек схоронил, в этом уже пятнадцать. Ревизия была три года назад, а с тех пор столько перемёрло — страх сказать!

У Чичикова загорелись глаза, но он сдержал себя.

— Вот беда-то какая, — произнёс он сочувственно. — И платить, небось, приходится за них, как за живых?

— А то как же! Казне всё равно — живой, мёртвый, плати подать. Разорение одно!

— А что, Пётр Петрович, — сказал Чичиков тем вкрадчивым голосом, каким говорил всегда, приступая к главному, — не желаете ли вы от сих мёртвых душ избавиться?

— Как это — избавиться? — не понял Небывалов.

— А очень просто. Я их у вас куплю.

Небывалов уставился на гостя, как на сумасшедшего.

— Мёртвых-то? На кой они вам?

— Это уж моё дело, — улыбнулся Чичиков. — А вам выгода: и подать платить не надо, и деньги получите.

Небывалов задумался. Мысль работала в его голове медленно, как жернова на старой мельнице, но работала.

— А сколько дадите? — спросил он наконец.

— По рублю за душу.

— Мало! — замахал руками Небывалов. — Это ж не репа какая-нибудь! Это души! По пяти рублей — и то дёшево.

Начался торг. Чичиков торговался с тем особенным искусством, какому нельзя научить, а можно только родиться с ним. Он то соглашался, то отступал, то делал вид, что вовсе потерял интерес, то вдруг опять загорался. Небывалов, который сроду ничего дороже хомута не продавал, совершенно потерялся и в конце концов согласился на два рубля с полтиной за душу.

— По рукам! — воскликнул Чичиков. — Завтра же оформим купчую.

Они выпили за успешное дело, потом ещё, потом ещё. Небывалов совершенно размяк и начал рассказывать о своей жизни, о покойной супруге, о детях-неблагодарниках, о соседях-мошенниках. Чичиков слушал с видом глубочайшего участия, а сам подсчитывал в уме барыши.

Мёртвых душ оказалось семьдесят восемь. Стало быть, сто девяносто пять рублей. Не бог весть какие деньги, но и не пустяк. А главное — добавка к его коллекции, к тем сотням мёртвецов, которые существовали только на бумаге, но которые, по замыслу Чичикова, должны были принести ему вполне живое богатство.

Спать легли за полночь. Чичикову отвели комнату для гостей, где пахло мышами и старой мебелью. Он лежал на продавленном диване и думал о том, какая всё-таки удивительная страна эта Россия. Едешь, едешь, и везде одно и то же: помещики со своими причудами, мужики со своей покорностью, дороги со своими ухабами. И везде можно найти мёртвые души — много-много мёртвых душ.

А за окном стояла тихая летняя ночь, и где-то далеко кричал перепел, и пахло сеном, и звёзды глядели с неба на спящую деревню, на господский дом, на бричку во дворе — глядели равнодушно и вечно, как глядят они на всё, что происходит на этой странной земле.

Наутро Чичиков проснулся рано, и первое, что он увидел, открыв глаза, был Пётр Петрович, сидевший у его изголовья с выражением человека, совершившего страшное открытие.

— Послушайте, — сказал Небывалов сиплым голосом, — я всю ночь не спал. Думал. Вы ведь меня надуть хотите?

Чичиков мгновенно проснулся.

— Помилуйте, с чего вы взяли?

— А с того! Кто ж мёртвых-то покупает? Значит, они чего-то стоят. Значит, вы знаете что-то такое, чего я не знаю. Не желаю продавать!

Чичиков понял, что дело плохо. Но он не был бы Чичиковым, если бы не нашёл выхода.

— Пётр Петрович, — сказал он проникновенно, — я вам открою правду. Но только между нами. Я затеваю большое дело. Хочу получить ссуду в опекунском совете под залог крестьян. А крестьян у меня нет. Вот и покупаю мёртвых — не самих, конечно, а бумаги на них. В бумагах-то они живые. Понимаете?

Небывалов понял. Глаза его заблестели.

— Ловко! — сказал он с восхищением. — Ай да молодец! Вот что значит голова! А я-то думал... Ну, раз так — забирайте ваших покойников. Только уж по три рубля. За хитрость вашу надбавка.

Сторговались на двух рублях семидесяти пяти копейках.

К полудню купчая была оформлена у местного заседателя, который за четвертной билет согласился не задавать лишних вопросов. Чичиков простился с Небываловым, который на прощание обнял его как родного, и бричка покатила дальше.

Селифан, выспавшийся и довольный, щёлкал кнутом и напевал какую-то бессмысленную песню. Чубарый, гнедой и пристяжной бежали резво. День был солнечный, дорога — сносная.

Чичиков откинулся на подушки и закрыл глаза. Семьдесят восемь душ! Это вам не шутка. Ещё несколько таких визитов — и можно будет приступать к главному.

А бричка катила вперёд, и пыль клубилась за ней, и Россия расстилалась по сторонам — бесконечная, непонятная, родная. И где-то там, впереди, ждали новые помещики со своими мёртвыми душами, новые приключения, новые хитрости. И не было этому ни конца, ни края — как не было конца и края этой дороге, этому небу, этой земле.

Куда же ты несёшься, Русь? Бог весть. Но Чичиков знал, куда несётся он: к богатству, к почёту, к тому светлому будущему, которое рисовалось ему в мечтах. И пусть путь его лежал через кладбища и ревизские сказки, через обман и подлог — какое ему было до этого дело? В России, думал он, иначе не проживёшь. Россия сама такая — мёртвые души продаёт, живые покупает, и всё перемешалось так, что не разберёшь, где тут жизнь, а где смерть, где правда, а где обман.

И тройка неслась, и версты мелькали, и Чичиков дремал, убаюканный дорогой, и снились ему мёртвые души — много-много мёртвых душ, целые толпы мёртвых душ, которые шли к нему со всей России, и каждая несла в руках по рублю, по два, по три...

Так он и ехал, коллежский советник Павел Иванович Чичиков, со своей бричкой, со своим кучером Селифаном, со своими замыслами — ехал по бесконечной русской дороге, и никто не знал, куда приведёт его эта дорога и чем кончится его странное путешествие.