Критика мертва — и никто даже не всплакнул. Провели расследование, почему

Смерть без некролога.

Вот так, коротко. Потому что если бы литературная критика умерла как положено, с почестями, о ней написали бы в газетах. Написали бы критики. Но критиков-то и не осталось — некому.

Давайте вспомним, как было раньше, хотя бы для очистки совести. Виссарион Белинский одной статьёй мог сделать писателя знаменитым или растоптать его репутацию в пыль; Гоголь после разбора «Выбранных мест из переписки с друзьями» получил от того же Белинского такое письмо, что до сих пор его цитируют как образец литературной казни. Писарев вообще объявил Пушкина устаревшим хламом — и, что характерно, целое поколение с ним соглашалось, хотя бы на словах. Критик был судьёй, прокурором и присяжными в одном лице. Слово в толстом журнале решало тиражи, карьеры, иногда — судьбы.

А теперь. Внимание, вопрос: когда вы последний раз выбирали книгу по рецензии в журнале? Вот именно.

Мишико Какутани, главный критик The New York Times, тридцать восемь лет наводившая ужас на писателей одной колонкой, ушла с поста в 2017-м — без преемника такого же калибра. Место опустело и заросло. Американские газеты одна за другой закрывали отдельные книжные разделы ещё в нулевых — просто потому, что реклама туда не шла, а читатели предпочитали список бестселлеров без комментариев. Комментарии, оказывается, никому не нужны. Нужен список.

Дальше — хуже, если вы поклонник профессии. Коллин Гувер со своим романом «It Ends With Us» получила от критиков вагон претензий за романтизацию абьюза — серьёзные разборы, статьи психологов, разгромные колонки. И что? Роман разошёлся тиражом в двадцать миллионов экземпляров, стал экранизацией с Блейк Лайвли, а хэштег #ColleenHoover в TikTok собрал больше просмотров, чем весь архив условного «Нового мира» за последние тридцать лет. Критика говорила «нет». Рынок сказал «плевать». Рынок выиграл с разгромным счётом.

В России картина не веселее, только со своим акцентом. «Литературная газета» тиражом в сотни тысяч экземпляров в семидесятые — это была не просто пресса, это была институция, определявшая, кого печатать, а кого класть под сукно. Твардовский в «Новом мире» одним решением мог протащить Солженицына через цензуру или похоронить рукопись навсегда. Сейчас толстые журналы существуют скорее как памятник самим себе; тиражи — в лучшем случае несколько тысяч, а средний читатель о них просто не слышал. Спросите случайного человека на улице, что такое «Знамя». Пожмут плечами. И это не вина читателя — это диагноз индустрии.

Почему так вышло? Причин несколько, и все банальные до скуки.

Во-первых, деньги. Рецензия — это труд, за который платить перестали ещё в момент, когда реклама ушла из печатных СМИ в интернет. Во-вторых, скорость: пока критик две недели вычитывает роман для вдумчивой статьи, блогер уже выложил тридцатисекундный ролик с плачущим лицом и подписью «эта книга разрушила меня». Тридцать секунд против двух недель — не соревнование, а избиение. В-третьих — и это самое неприятное признание, — читателю оказалось важнее эмоциональное заражение, чем аргументированный анализ. Люди хотят не «почему это хорошо», а «мне было плохо, потом хорошо, купите тоже».

Есть и обратная сторона, о которой обычно молчат из вежливости. Старая критика была элитарной штукой, часто снобской до тошноты. Тот же Белинский с лёгкостью припечатывал целые направления, руководствуясь личными вкусами, выдавая их за объективную истину. Критик решал за миллионы читателей, что им положено любить, — сегодня решает алгоритм, а миллионы решают сами. Демократичнее? Безусловно. Глупее? Тоже да, чего уж там.

Goodreads появился в 2007-м и постепенно стал главной инстанцией по книжным оценкам — без единого профессионального редактора в штате рецензентов, просто миллионы обычных людей ставят звёзды. BookTok в 2020-м довершил дело: издательства теперь смотрят не на колонку в The Guardian, а на просмотры хэштега. «Song of Achilles» Мадлен Миллер вышла ещё в 2011-м, критика приняла её сдержанно вежливо — а спустя десять лет TikTok превратил роман в бестселлер номер один, просто потому, что подросткам понравилось плакать над ним на камеру.

Так нормально ли это? Вот тут и зарыта собака.

Ненормально то, что вместе с профессиональной критикой исчез и вкус к сложному тексту — читатель, воспитанный алгоритмом, всё реже тянется к тому, что требует усилия. Нормально то, что решение о ценности книги больше не принадлежит узкой касте с дипломом филфака и правом единолично казнить или миловать. Правда, как обычно, посередине — только середина эта неудобная, потому что признать её значит признать: никакого золотого века начитанной элиты не вернуть, и рыдать по нему бессмысленно.

Критика не умерла окончательно, если честно. Она просто переехала — из толстых журналов в комментарии под постом, из авторитетной колонки в тридцатисекундное видео с дрожащим голосом. Просто теперь у неё миллион авторов вместо одного Белинского. Стало ли от этого хуже? Спросите через полвека — тогда и разберёмся, кто был прав.