Комендантский час

Ключи Раиса Петровна носила на поясе — связка в полкило, тридцать штук, и каждый она знала на ощупь в темноте. Комендант общежития пединститута номер два, город Пермь, микрорайон Балатово. Тридцать лет стажа. Три поколения студентов, выученных бояться ее шагов в коридоре.

Пятница, без четверти двенадцать. Обход.

Она шла по этажу, и линолеум скрипел под тапками — тем особым скрипом, от которого за дверями замирали. Где-то бренчала гитара. Пахло дошираком, дешевыми духами и юностью. Раиса Петровна все это знала наизусть, как таблицу умножения.

А вот чего она не знала — так это откуда в подвале взялся свет.

Синий. Тонкой полоской из-под двери в котельную. Дверь, между прочим, она сама заперла в шесть вечера — вот этим ключом, с зазубриной.

— Опять кто-то полез, — сказала она вслух. Незлобно. Устало.

В подвале студенты прятались испокон веку: то курить, то целоваться, то самогон гнать в позапрошлом году — до сих пор стыдно. Раиса Петровна отперла дверь и включила свой фонарик — тяжелый, металлический, которым при случае можно и приложить.

Подвал был не подвал.

То есть трубы стояли на месте. И банки с солеными огурцами, которые она забыла отдать вахтерше. И велосипед чей-то ржавый. Но между ними, там, где полагалось быть стене, клубился туман. Синий, густой, светящийся сам собой. И в тумане — глаза. Много. Слишком много для одного порядочного существа.

Раиса Петровна не закричала. За тридцать лет она разучилась пугаться чего бы то ни было, включая проверки из ректората.

— Это что еще такое, — сказала она. Не вопрос. Приговор.

Из тумана вытекло. Иначе не скажешь — не вышло, не выползло, а вытекло: длинное, темное, на слишком многих ногах, и глаза плыли по нему как масляные пятна. Оно потянулось к банкам. Огурцы — ее огурцы! — задрожали в рассоле.

И тут в голове у Раисы Петровны что-то щелкнуло. Не страх. Профессиональное.

Тридцать лет она выгоняла из этого подвала тех, кому здесь не место. Логика была железная и не зависела от количества ног и глаз: на территории общежития посторонним быть не положено. Точка. Устав есть устав.

— Так, — она шагнула вперед и вскинула фонарик, как указку. — Ты по какому праву тут? Пропуск есть? Направление из деканата?

Тварь замерла. Глаза сошлись в кучу — растерянно.

Этот взгляд Раиса Петровна знала. Так смотрели первокурсники, пойманные без пропуска. Значит, работает. Значит, оно понимает, что такое «не положено», — а тот, кто понимает про «не положено», уже наполовину твой.

Она надавила. Голосом, отработанным на трех поколениях:

— Я спрашиваю: кто пустил? Кто ответственный? Вот выйдет сейчас старший — и что я ему скажу?

Туман колыхнулся. Из глубины — глухо, как из бочки, — донеслось: «Ссстарший?..» Тварь явно засомневалась, есть ли у нее пропуск. По всему выходило, что нет.

— Вот именно, — отрезала комендант. — Нету. А раз нету — на выход. Живо. И это, — она обвела фонариком туман, — за собой прибрать. Не в лесу выросло.

Вот тут оно и кинулось.

Много ног, много глаз, скорость — как у таракана, которого включили свет. Раиса Петровна не отступила. У нее в руке был не только фонарик.

Швабра. Старая, деревянная, с намотанной тряпкой — она прихватила ее у входа машинально, как всегда таскала на обход, чтоб тыкать в тех, кто прикидывается спящим. И теперь она встретила тварь так, как встречала любую наглость на вверенной территории: черенком в самую гущу глаз.

Ткнула. Провернула. Как затычку в раковину.

Туман взвизгнул — тонко, обиженно. Швабра в ее руках вдруг налилась теплом, тряпка на конце вспыхнула тем же синим, только чистым, ярким. И — Раиса Петровна не поверила бы, расскажи кто, — туман начал втягиваться. В черенок. В тряпку. Как вода в половую тряпку, когда лужу собираешь.

Она давила и крутила. Приговаривала:

— Ишь. Развели тут. Антисанитария. Я вам не уборщица за вами подтирать.

Последний глаз мигнул и пропал в тряпке.

Стало тихо. Обычный подвал. Трубы, банки, велосипед. Стена — на месте, целая. Только швабра в руках тлела синим и была теперь теплая, живая, чуть подрагивала.

Раиса Петровна перевела дух. Села на перевернутое ведро. Достала из кармана халата валидол — не от страха, от давления, давление у нее пошаливало.

— Дожили, — сказала она пустому подвалу.

Швабра в углу светилась. И — она могла бы поклясться — на конце, там, где тряпка, приоткрылся один маленький глаз. Синий. Смотрел на нее. Виновато.

— Ну и что мне теперь с тобой, — вздохнула комендант. — В журнал тебя не впишешь.

Она поднялась, кряхтя. Взяла швабру — та послушно легла в руку, теплая. Заперла подвал на ключ с зазубриной. И пошла наверх, на свой пост, к остывшему чаю.

На лестнице ее ждал Валерка с четвертого — вечный прогульщик, — тащился в общагу в полпервого ночи, мимо всех правил.

— Раиса Петровна, я... это... — он осекся, увидев в ее руках светящуюся синим швабру.

Швабра на конце тихо приоткрыла глаз и уставилась на Валерку.

Валерка попятился.

— Пропуск, — устало сказала комендант. — И где был до полуночи, я тебя спрашиваю.

А из-под запертой двери подвала, тонко, едва слышно, снова тянуло синим. Не одно оно там было. И Раиса Петровна, тридцать лет державшая эту крепость, уже поняла: обходы теперь будут длиннее.