Кессон, или Как я вынырнул не там

Под водой все равны. Что мичман, что синяк с причала — на сорока метрах у обоих одинаковый шанс сдохнуть по-дурацки, если полезешь наверх слишком быстро.

Это Валера Донцов усвоил за девятнадцать лет работы. Севастополь, водолазная станция, ржавое корыто катера, компрессор, который заводился с матюгами и третьей попытки. Утром — обследование причальной стенки, днем — снять чью-то сеть с винта, вечером — пиво на волнорезе и вечный спор с напарником Толиком о том, дурак ли новый начальник или все-таки очень дурак.

В тот день Валера уходил на грунт снимать якорь, намертво заклинивший между камней. Обычная работа. Скучная.

Он потянул трос, камень качнулся, и вода вдруг стала не водой. Тяжелее. Гуще. Как будто нырнул в остывший кисель. Свет сверху — зеленый, привычный — мигнул и сделался золотым.

Валера, естественно, решил, что это азот. Азотное опьянение, глубинный дурман — штука знакомая, с ней шутить нельзя. Он глянул на манометр. Глянул еще раз.

Стрелка стояла на нуле. Баллон полный — а давления нет. Так не бывает.

А потом его просто вытолкнуло вверх, как пробку, и он вылетел на поверхность там, где поверхности быть не должно.

Солнце. Два солнца, если уж честно, — большое белое и маленькое, рыжее, висящее рядом, как приклеенное. Валера сорвал маску, хлебнул воздуха — воздух был сладковатый, чужой, с привкусом йода и еще чего-то. И увидел город.

Город стоял на воде. Точнее — над водой, на сваях, на мостках, на связанных бочках и днищах перевернутых лодок; дома лепились друг к другу, будто ласточкины гнезда, и все это гигантское гнездо тянулось до самого горизонта, курясь дымком и поскрипывая под ветром. Люди на мостках замерли, уставившись на него.

— Живой, — сказал кто-то. — Со дна пришел — и живой.

Вот тут бы Валере испугаться. Но он девятнадцать лет вылезал из воды на глазах у зевак, и рефлекс сработал раньше мозгов. Он выплюнул загубник и сказал единственное, что просилось:

— Чего вылупились. Помогите вылезти, ага?

Вытащили. Обступили. Трогали его гидрокостюм так, будто это была кожа дракона, — да для них, наверное, и была. Мир назывался — а вернее, вода называлась — Хлябь. Город звался просто Мостки. А внизу, под ними, лежал Донный — старый мир, который когда-то ушел под воду весь, целиком, со всеми своими домами, лавками и, судя по рассказам, несметным барахлом.

Люди Мостков жили тем, что ныряли. Доставали снизу металл, стекло, странные монеты, целые сундуки. Все это скупала Гильдия — Гильдия Донных, — и она же держала за горло весь город. Ныряльщик без ее жетона не имел права ни нырнуть, ни продать. А ныряльщики тут долго не жили.

Почему — Валера понял на третий день.

К нему приволокли парнишку. Лет пятнадцать, звали Хват, худой, как весло. Его только что подняли с глубины — быстро, за веревку, потому что кончился воздух в надутом бычьем пузыре, который тут заменял баллон. Парень бился на досках, выгибался дугой, орал, что у него ноги горят и в суставах будто битое стекло. Изо рта шла розовая пена.

Вокруг стояли, крестились на два солнца и говорили: морская немочь. Донный забирает свое. Отходит парень, ничего не поделать.

Валера смотрел — и внутри у него все медленно холодело. Потому что он это видел. Сто раз видел.

Кессонка. Декомпрессионная болезнь. Азот, растворенный под давлением, вскипает в крови пузырьками, когда всплываешь резко, — и рвет человека изнутри.

— Кто его тянул? — спросил Валера тихо.

— Так это... быстро надо было. Пузырь-то сдулся.

— Быстро, — повторил Валера. И выругался. Длинно.

Лечить кессонку тут было нечем. Барокамеры нет, чистого кислорода нет, ничего нет. Но он знал главное правило: то, что всплытием сломано, всплытием и лечится. Обратно под давление — и медленно, ступенями, наверх.

— Веревку. Груз. И этого — за мной, вниз.

На него смотрели как на сумасшедшего. Топить умирающего? Но старшина ныряльщиков, седой мужик по имени Куля, посмотрел Валере в глаза — и почему-то кивнул.

Они ушли на глубину вдвоем, Валера тащил бесчувственного Хвата, привязав к себе. Обжимал, держал на давлении. Считал в уме — таблицы декомпрессии Валера помнил, как отче наш. Потом, минута за минутой, метр за метром, ступенями — вверх. Остановка. Ждать. Еще вверх. Ждать.

Воздух он экономил зверски, дыша через раз, и под конец в глазах плясали те самые золотые искры. Но пузырьки в крови у пацана растворялись обратно — он это чувствовал по тому, как расслаблялось тело.

Они вынырнули через два часа. Хват дышал. Хрипло, тяжело — но сам.

К вечеру он открыл глаза и попросил жрать.

Вот тогда на Валеру и посмотрели по-настоящему. Не как на диковину со дна. Как на человека, который отнял добычу у Донного.

— Ты их всех так вытащишь? — спросил Куля.

— Всех не обещаю, — честно сказал Валера. Сидел на бочке, кутался в чью-то дерюгу, зубы все еще постукивали. — Но научить могу. Не всплывать дуром. Ступенями. И воздух считать, а не тонуть с пустым пузырем, как... как караси.

Он объяснял им три недели. Рисовал углем на досках свои таблицы — глубина, время, остановки. Придумал, как связать несколько бычьих пузырей в перекидную систему, чтоб хватало на выдержку. Заставлял тренироваться на мелководье. Ругался. Показывал. Снова ругался.

Ныряльщики перестали умирать. Не все, конечно, — море дуракам не прощает и в этом мире тоже. Но перестали умирать десятками.

А вот Гильдии это не понравилось.

Потому что Гильдия Донных зарабатывала не только на добыче. Она зарабатывала на том, что ныряльщики жили мало, задолжать успевали много, а долг за жетон переходил на семью. Мертвый ныряльщик был выгоднее живого. И тут явился какой-то мокрый пришелец со дна и начал портить всю бухгалтерию.

За Валерой пришли ночью. Вежливо. Двое, с жетонами Гильдии на груди и с чем-то тяжелым за поясом.

— Мастер водяной, — сказал старший, и в голосе меда было столько, что аж липко. — Гильдия хочет тебя нанять. Учить только наших. За хорошую цену. И чтоб чужих — не смел.

Валера почесал щетину. Посмотрел на два жетона. Подумал о Толике, о ржавом компрессоре, о пиве на волнорезе — обо всем, чего уже, похоже, не вернешь.

— Знаешь, — сказал он, — я двадцать лет вытаскивал людей из воды. Всяких. И тех, кто мне за это платил, и тех, кто на меня же потом бочку катил. Работа такая. Так что жетон свой засунь... куда положено.

Вода под мостками в ту ночь была неспокойная. Дрались недолго. Валера вырос на пирсе, где кулаком объясняли быстрее, чем словом, а под водой научился не бояться темноты и нехватки воздуха — так что двое гильдейских очень удивились, когда пришелец со дна ушел в черную Хлябь и утащил одного за собой. Того, второго, потом выловили. Живого. Валера же — водолаз, не убийца. Просто подержал под водой ровно столько, чтобы человек передумал махать ножом.

К утру половина ныряльщиков Мостков стояла на его стороне.

Гильдию это, конечно, не сломало. Такие штуки в один день не ломаются. Но старшина Куля, глядя, как рассвет золотит два солнца над бесконечным гнездом города, сказал Валере странную вещь:

— Внизу, в Донном, есть места, куда никто не спускался. Совсем никто. Оттуда не возвращаются. А ты — вернулся оттуда, где нас вообще нет. Может, ты и туда дойдешь.

Валера промолчал. Он думал о своем.

Потому что накануне, разбирая поднятый со дна сундук, он нашел среди позеленевших монет и битого стекла одну вещь. Круглую. С треснувшим стеклом и остановившейся стрелкой.

Водолазные часы. Советские, «Амфибия», точь-в-точь как те, что тонули вместе с его дедом в шестьдесят восьмом у мыса Фиолент.

Значит, Донный — это не просто чей-то чужой затонувший мир.

Значит, туда уходит и что-то наше.

Валера сжал часы в кулаке, глянул вниз, в темную воду под мостками, и впервые за три недели почувствовал не тоску по дому, а злой, знакомый азарт.

Надо нырять. Глубже, чем кто-либо здесь. Туда, откуда не возвращаются.

Воздух он посчитает. Ступени рассчитает.

Валера Донцов, в конце концов, был водолазом. А водолаз — это тот, кто спускается туда, где остальные только крестятся.