Как скромный печатник изобрёл жанр романа — и довёл всю Европу до слёз

4 июля. Ровно 265 лет назад в Лондоне закрыл глаза человек, из-за которого просвещённая Европа рыдала навзрыд, писала письма выдуманной героине как живому человеку и требовала — буквально требовала — спасти её от негодяя. Звали его Сэмюэл Ричардсон. Печатник. Не аристократ, не университетский профессор — ремесленник, который делал книги руками, а потом взял и написал такую, что весь континент вышел из себя.

Началось всё, в общем-то, случайно: два лондонских издателя попросили немолодого уже мастера типографского дела составить сборник образцовых писем для слуг и подмастерьев, объясняющего, как правильно попросить у хозяина отпуск или вежливо отшить нахального ухажёра. Вместо скучной методички Ричардсон вдруг сочинил историю пятнадцатилетней горничной, отбивающейся от домогательств собственного хозяина письмо за письмом. Получившийся в 1740 году роман «Памела, или Вознаграждённая добродетель» разошёлся с такой скоростью, что современному маркетологу впору краснеть от зависти.

Тиражи расхватывали за дни. С амвонов читали проповеди о добродетельной служанке — да, буквально, в церквях обсуждали сюжет романа как реальное моральное событие. В одном городке, узнав из последних писем, что Памелу всё-таки берут замуж, звонили в колокола. Целым городом. По вымышленной девушке.

Мерч. Другого слова тут не подберёшь. Появились веера с сюжетными сценами, посуда с портретом героини, восковые фигуры для увеселительных садов. Триста лет спустя это назовут франшизой, но суть та же — люди хотели трогать руками историю, которая их зацепила.

Были и те, кого затея взбесила. Генри Филдинг, писатель язвительный и наблюдательный, разглядел в добродетели Памелы точный расчёт: девушка не уступает хозяину не из принципа, а потому что торгуется — и в итоге получает замужество как приз за стойкость. Возмутившись, Филдинг накатал едкую пародию «Шамела», а потом уже всерьёз — роман «Джозеф Эндрюс». Получился спор, который литературоведы возят по учебникам до сих пор пор: то ли Ричардсон изобрёл психологический роман, то ли просто хорошо продал старую сказку про Золушку в новой упаковке.

Кларисса.

Одно слово, а за ним — самый длинный роман в истории английской литературы, что-то около миллиона слов, если считать все письма. Ричардсон, видимо, не признавал коротких дистанций: героиня Кларисса Харлоу восемь томов сопротивляется семье, обществу и одному конкретному подлецу по фамилии Ловлас, который в итоге её обманывает самым низким способом, какой только можно вообразить в приличном романе XVIII века. Дени Дидро, прочитав книгу, написал — не преувеличивая — что рыдал над ней как ребёнок, и что если сжечь всю остальную библиотеку, Ричардсона надо спасти в первую очередь.

Вот тут и начинается настоящая странность этой годовщины. Потому что современный человек «Клариссу» не откроет. Слишком длинно, слишком медленно, слишком много писем про переживания по поводу переживаний. А вот структуру, которую Ричардсон придумал — рассказ через переписку, разворачивающийся будто в реальном времени, без всезнающего рассказчика — унаследовали буквально все. Жан-Жак Руссо писал свою «Юлию, или Новую Элоизу» с оглядкой на английского печатника. Гёте признавался, что тень Ричардсона витает над его «Страданиями юного Вертера». Джейн Остин выросла на этих текстах и взяла оттуда пристальное внимание к тому, что происходит внутри головы героини, а не только снаружи.

И да, если совсем честно: нынешние романы в переписке, дневниковая проза, даже переписка героев в мессенджерах внутри современных young adult книг — это всё тот же приём. Только вместо гусиного пера — экран телефона. Ричардсон, по сути, изобрёл формат сторис за два с половиной века до появления смартфонов. Забавно, но факт.

При этом сам он писателем себя не особенно и считал. Печатник по профессии, издатель по призванию — вот кем он был всю жизнь, а романы писал по ночам, урывками, зачем-то оправдываясь перед друзьями, что это, мол, не блажь, а нравоучительное чтение для молодёжи. Кабинет у него, судя по описаниям современников, был самый обычный — заваленный бумагами, свечи, чернильный прибор. Ничего романтического. Просто человек, который писал очень быстро и очень много, будто боялся не успеть договорить.

Спорить о нём можно долго — был ли он гением психологизма или занудным моралистом, который случайно попал в нерв эпохи. Но вот что бесспорно: за 265 лет ни один литературовед так и не придумал, как коротко пересказать «Клариссу» без потери смысла. Может, в этом и есть главный урок Ричардсона: иногда, чтобы тебя запомнили навсегда, нужно написать так длинно, что читатель забудет, где начало.