Как роман Гёте довёл Европу до волны самоубийств, а сам он прожил ещё 58 лет

1774 год. Молодой немец пишет роман за четыре недели — и невольно запускает по Европе волну книжных самоубийств. Настоящих. С трупами. Звали его Иоганн Вольфганг Гёте, и сегодня, 277 лет со дня его рождения, самое время вспомнить эту историю. Потому что она куда интереснее школьного портрета «великого немецкого классика» с постным лицом на обложке учебника.

Родился он 28 августа 1749 года во Франкфурте-на-Майне, в добротной бюргерской семье. Отец — юрист с деньгами и занудством в равных пропорциях. Мать — женщина с фантазией, и она, к счастью, досталась сыну. Мальчик получил домашнее образование и к подростковому возрасту знал латынь, греческий, французский, итальянский, английский и немного иврита. Просто так. Для разминки мозгов.

Потом — юридический факультет в Лейпциге, потом Страсбург, потом диплом, который он получил скорее из вежливости к отцу, чем по призванию. Юриспруденция Гёте не интересовала вовсе; пока однокурсники зубрили кодексы, он писал стихи, изучал алхимию и влюблялся с частотой, вызывающей уважение. Собственно, одна такая влюблённость — несчастная, безответная, в замужнюю женщину по имени Шарлотта — и подкинула ему сюжет романа, который перевернул всё.

«Страдания юного Вертера» вышли в 1774-м. Книга о молодом чувствительном человеке, который влюбляется в занятую девушку и в итоге стреляется, стала первым настоящим европейским бестселлером в современном смысле слова. Тираж расходился мгновенно, переводился на все языки подряд; молодые люди по всей Германии, Франции и даже России начали одеваться в жёлтые жилеты и синие фраки — точь-в-точь как герой. Мода на «вертеровский костюм» продержалась годами.

А дальше стало не смешно.

По континенту прокатилась серия самоубийств молодых людей — с книгой в кармане, а иногда и открытой на той самой сцене. Явление позже назовут «эффектом Вертера», и этот термин до сих пор используют социологи, когда изучают волны подражательных суицидов после громких публикаций. Роман запретили в Лейпциге. Запретили в Дании. Итальянский священник вообще объявил его сочинением дьявола. Наполеон Бонапарт, к слову, книгу обожал — таскал с собой в Египетский поход и перечитал, по разным данным, семь раз; при личной встрече с Гёте в 1808 году он в первую очередь заговорил именно о Вертере, а не о политике.

Сам автор от всей этой истории пришёл, мягко говоря, в замешательство. Он ведь написал книгу о боли, а не рекламный буклет к суициду; спустя годы в предисловии к переизданию Гёте прямо обращался к читателю с просьбой не повторять судьбу героя, а «стать мужчиной». Помогло не сильно. Литература как феномен вообще плохо поддаётся инструкциям автора.

При этом сам Гёте прожил жизнь, максимально далёкую от вертеровской драмы. В 1775 году он переехал в Веймар — по приглашению молодого герцога Карла Августа — и застрял там на полвека. Стал не просто придворным поэтом, а полноценным министром: заведовал финансами, дорогами, рудниками, театром, даже военным ведомством. Представьте себе автора «Гарри Поттера», который параллельно руководит министерством транспорта. Примерно так это и выглядело.

Потом была Италия — двухлетнее путешествие 1786–1788 годов, после которого Гёте фактически заново родился как художник: сменил бурный, надрывный стиль молодости на строгую классическую гармонию. Веймарский классицизм как явление вообще во многом держится на дружбе Гёте с Фридрихом Шиллером — двое гениев, которые вместо привычного писательского соперничества почти десять лет редактировали друг друга, спорили и в итоге создали то, что немцы до сих пор называют золотым веком своей литературы.

И да, «Фауст». Над этой книгой Гёте работал шестьдесят лет. Шестьдесят. Первую сцену он набросал ещё юношей в 1770-х, первую часть опубликовал в 1808-м, а вторую дописал буквально за несколько месяцев до смерти и распорядился издать только посмертно — видимо, опасался, что современники не поймут. Сделка с дьяволом, вечная жажда знания, спасение через деятельное добро вместо праведного бездействия — «Фауст» стал не просто немецким национальным мифом, а одним из тех редких текстов, что переписывают сам вопрос о том, чем вообще может быть литература.

Между делом Гёте успевал заниматься наукой — причём не для развлечения. Он открыл межчелюстную кость у человека, которую до него анатомы считали отсутствующей у людей и присутствующей только у животных. Разработал собственную теорию цвета, спорил с самим Ньютоном — и хотя физика в итоге оказалась на стороне Ньютона, гётевский подход через восприятие света художником повлиял на живопись куда сильнее, чем формулы. Придумал термин «морфология» для науки о форме живых организмов. Серьёзно: человек, который написал «Фауста», ещё и разбирался в остеологии лучше многих профессиональных врачей своего времени.

Влияние Гёте на мировую литературу вообще трудно измерить, потому что оно повсюду. Пушкин переводил его, Байрон посвящал ему стихи, немецкие романтики выросли из отвергнутого Гёте юношеского бунтарства «Бури и натиска», а сам термин «мировая литература» — Weltliteratur — придумал именно он, ещё в 1827 году, задолго до того, как глобализация стала модным словом в разговорах о культуре.

Умер Гёте 22 марта 1832 года в Веймаре, в возрасте восьмидесяти двух лет — по тем временам почти неприлично долго для писателя. Легенда гласит, что последними его словами были «Больше света» — mehr Licht. Красиво, символично, идеально ложится в биографию гения. Вот только большинство современных биографов считает эту фразу поздней выдумкой: скорее всего, старик жаловался на духоту в комнате и просил открыть ставни. Не поэтично. Зато по-человечески — а Гёте, кажется, именно этим и был велик в литературе больше всего: не красивой позой, а живым человеком за ней. Даже если этот человек — он сам, за секунду до конца.