Фамильяр из тумана

У всех на Гребневом кряже фамильяры были как фамильяры.

Вороны — у книжников. Рыси — у следопытов. Снежный барс, гордость и понты, — у тех, чей род мог позволить себе барса. Даже у тихони Насти с моего потока и то была приличная сова, которая ухала в такт зачетам.

А ко мне из чаши посвящения вылез туман.

Просто туман. Серый, зябкий, без морды, без лап, без имени. Он выполз через край медной чаши, будто ему было лень, обвился вокруг моего запястья прохладным браслетом и — как бы это сказать — уселся. Так собака садится у ноги того, кого выбрала сама, не спрашивая.

В Зале Посвящений повисла тишина. Нехорошая.

Наставник Буревой — огромный, бородатый, с голосом, от которого дребезжали стекла, — наклонился, разглядывая мою руку.

— Такого, — сказал он веско, — не бывает.

Туман сгустился в аккуратный кулачок и стукнул его по затылку.

Не сильно. По-дружески почти. Но весь зал видел.

Вот так началась моя первая осень на Гребневом кряже — академии, что лепится к отвесной скале на семи ветрах, где стены сложены из черного камня, а по коридорам гуляют сквозняки с именами. Да-да, с именами. Северный называют Дедом, потому что он въедливый и лезет под воротник. Восточный — Свистуном. К ним привыкаешь. К тому, что твой фамильяр — атмосферное явление, привыкнуть сложнее.

Звали меня Рута. Из семьи пастухов с нижних лугов, первая, кого приняли на кряж не за родословную, а за то, что я в тринадцать лет остановила град над отцовским полем. Голыми руками. Не спрашивайте как — я сама не знаю. Просто очень не хотела, чтобы побило ячмень.

Туман я назвала Кисель. За характер.

Он был ленивый, обидчивый и абсолютно бесполезный на всех предметах, где требовалась форма. На «Управлении фамильярами» преподаватель заставлял нас гонять питомцев через полосу препятствий. Вороны летели. Рыси прыгали. Кисель растекался по полу лужей и полз к финишу со скоростью улитки, которая еще и передумала.

Я получала «неуд» за «неудом».

— Твое существо не подчиняется, — вздыхала наставница по теории, добрая, но безнадежная. — Фамильяр — продолжение воли адепта. А твоя воля, видимо, кисель.

Обидно. Особенно потому, что отчасти правда.

Зато по ночам Кисель делал странное. Заползал в щель под дверью, растекался по подоконнику и показывал мне картинки. Не сны — именно картинки, сотканные из своей же серости. Горы. Тропу. Пещеру во льду. Одно и то же, из ночи в ночь, будто он что-то помнил и очень хотел рассказать, но не умел словами. Туман же. Откуда у него слова.

Я бы, наверное, так и промучилась весь год в хвосте потока, если бы не Турнир Первого Снега.

Это у нас главное осеннее испытание. Смысл такой: на рассвете фамильяров выпускают в горы, а адепты должны их найти и вернуть до заката, пользуясь только связью с питомцем. Проигравшие — на отработку в кухонные пещеры, чистить котлы до весны. Победитель получает право первым выбрать наставника на следующий год.

Я хотела выбрать не наставника. Я хотела не чистить котлы.

На рассвете Буревой лично выпустил Киселя со скалы — тот утек в ущелье серой рекой и растворился в утренней дымке. И вот тут я поняла всю прелесть ситуации: как искать туман в тумане? Это же издевательство.

Остальные адепты разбежались по тропам, каждый чувствовал своего зверя. А я стояла на краю и не чувствовала ничего. Кисель молчал.

— Ну и ладно, — сказала я вслух. — Пойду туда, куда ты меня водил каждую ночь.

И пошла к пещере во льду. Той самой, из картинок.

Шла долго. Ветра на кряже осенью злые — Дед лез под воротник, Свистун закладывал уши. К полудню начался снег, тот самый первый, честный, крупный. Я потеряла тропу дважды. Один раз чуть не ушла в расщелину — нога поехала по наледи, и в последний миг что-то мягкое, холодное подхватило меня под локоть и вернуло на камень.

Кисель. Он был рядом все это время. Просто невидимый в снегопаде.

— Хитрый ты, — пробормотала я. — Веди уже.

И он повел. Сгустился в узкую серую ленту и потек вперед, оборачиваясь через каждые несколько шагов — не отстала ли.

Пещера во льду оказалась настоящей. И в ней — не сокровище, не чудовище. Человек.

Адепт с четвертого потока, Гай, из тех самых, у кого снежный барс за деньги. Он сорвался с тропы еще на рассвете, погнавшись за своим фамильяром, повредил ногу и заполз в лед, спасаясь от ветра. К закату он бы там и остался. Навсегда. Барс, кстати, сбежал — дорогая порода, а верности ни на грош.

— Ты? — прохрипел Гай, увидев меня. Он-то на «Управлении» смеялся над Киселем громче всех. — Как ты…

— Мой бесполезный туман неделю показывал мне это место, — сказала я. — Видимо, он чувствовал беду заранее. Он же везде. Значит, все слышит.

Вытащить Гая я одна не смогла бы — тяжелый, нога не держит. И тогда Кисель сделал то, чего «не бывает». Он затвердел. Весь, целиком, стал плотным, как облако, на которое можно опереться, и подставил себя мостом-носилками. Я тащила, он держал. Мы ползли вниз в снегу, три существа: раненый мальчишка, пастушка и туман, который решил, что сегодня он будет твердым.

К закату нас увидели с башни. Буревой сам спускался навстречу по обледенелым ступеням, и лицо у него было — не описать.

Турнир я, конечно, проиграла. Пришла последней, без «пойманного» фамильяра, вся в снегу.

Зато ректор кряжа собрал весь поток в Зале Посвящений и сказал коротко:

— Фамильяр — не украшение и не средство выиграть турнир. Фамильяр — тот, кто выбрал вас, чтобы вместе делать то, чего порознь нельзя. Сегодня адептка Рута и ее… туман — спасли жизнь. Это выше любого приза.

Право выбрать наставника отдали мне. Вне турнира.

Я выбрала Буревого. Того, которого Кисель стукнул по затылку в первый день. Он крякнул, но согласился — по-моему, даже обрадовался.

Гай теперь со мной здоровается первым. Барса ему не вернули — сбежавших фамильяров не ловят, это позор рода, но, кажется, Гай и не расстроился. Говорит, хочет такого, который выберет его сам. Долго же ему ждать.

А Кисель… Кисель по-прежнему ленивый, обидчивый и растекается лужей на полосе препятствий. Мне все равно ставят «неуд» по строевой части. Ну и пусть.

Потому что вчера ночью он снова показал мне картинку. Новую.

Не горы. Не пещеру. Он показал мне академию с высоты — так, будто смотрел на нее сверху, из грозовой тучи. И внизу, в одном из окон нижней башни, что-то светилось красным. Тревожно. Неправильно.

Я спросила его шепотом:

— Опять беда?

Туман обвил мое запястье прохладным браслетом и сжался. Один раз.

Кажется, это значит «да».

Значит, зимой скучать не придется.