Детский рассказ про обезьяну сломал карьеру самого смешного писателя СССР. За что?

Обезьяна сбежала из зоопарка. Погуляла по городу, ужаснулась вежливости людей — и вернулась в клетку сама, добровольно. Детская сказка, каких десятки. Вот только именно за неё в 1946 году самого читаемого сатирика страны вышвырнули из Союза писателей, отобрали продуктовые карточки и практически приравняли к врагу народа. Абсурд? Ещё какой. Но абсурд — это как раз то, чем всю жизнь занимался Михаил Зощенко.

Сегодня ему исполнилось бы 132 года. Хороший повод разобраться, почему человека, которого читала вся страна — от дворников до наркомов, — сначала носили на руках, а потом довели до нищеты одним партийным постановлением.

Родился он в 1894-м в Полтаве, в семье небогатого художника-передвижника. Поступил на юрфак Петербургского университета — не доучился. Началась Первая мировая, и вместо лекций по гражданскому праву — окопы, четыре ранения, отравление газами. Сердце после этого у него будет барахлить всю жизнь; отсюда, кстати, и растут корни его позднейшей одержимости собственным здоровьем — это не литературная поза, это фронтовое наследство.

А вот дальше начинается почти анекдот. Прежде чем стать писателем, Зощенко успел побывать буквально всем: сапожником, актёром, телефонистом, агентом уголовного розыска, инструктором по кролиководству и куроводству (да, было и такое), пограничником. Одних только профессий — около двенадцати. Такой биографии хватило бы на три авантюрных романа; ему хватило на один узнаваемый писательский голос.

Голос этот он нашёл в начале двадцатых, в кругу «Серапионовых братьев» — литературной группы, куда входили Каверин, Тихонов, Всеволод Иванов. Зощенко придумал приём, который потом назовут сказом: он писал не от себя, а как бы от лица мещанина с семью классами образования — косноязычного, самодовольного, обожающего вставлять учёные словечки не к месту. «Волнительно», «эта самая», «в смысле — как говорится» — вот его фирменная фонетика эпохи нэпа и коммуналок.

Штука в том, что читатели этот приём не считывали. Массово. В редакцию летели письма: почему вы, товарищ Зощенко, так безграмотно пишете? Ему всерьёз советовали подучить русский язык. А тиражи между тем были дикие — книги расходились сотнями тысяч, его цитировали в очередях, вставляли фразочки в разговор, как сегодня цитируют мемы. Слава была настоящей, всесоюзной; критическое непонимание — тоже настоящим. Обе вещи прекрасно уживались рядом.

Потом он попробовал что-то другое. «Сентиментальные повести» — уже не совсем смешно, скорее горько-иронично. А в 1943 году вышла книга «Перед восходом солнца» — вещь странная, почти нездоровая по откровенности: писатель пытался разобрать по косточкам собственную меланхолию, свою застарелую тоску, опираясь на рефлексологию Павлова и немного на Фрейда. Это была попытка вылечить себя литературой. Не сработало — ни как терапия, ни как публикация: вторую часть цензура зарубила на корне.

А затем случилась история с обезьяной. В 1946-м вышло знаменитое постановление ЦК «О журналах «Звезда» и «Ленинград»» — под раздачу попали Ахматова и Зощенко. Формальным поводом стал безобидный детский рассказ «Приключения обезьяны»: зверёк сбегает из зоопарка, бродит по городу и в итоге предпочитает клетку — человеческой суете. Партийные идеологи прочли это как злую аллегорию на советскую жизнь. Жданов на трибуне не стеснялся в выражениях, назвав автора пошляком и подонком литературы. После такого извиняться уже бессмысленно.

Дальше — по накатанной для того времени схеме: исключение из Союза писателей, продуктовые карточки долой, издательства закрыты для его имени наглухо. Человек, чьи книги выходили миллионными тиражами, вернулся к тому, с чего когда-то начинал, — стал шить обувь на продажу, чтобы не голодать. В буквальном смысле сапожник без сапог, только тут метафора обернулась бухгалтерией выживания.

После смерти Сталина забрезжила было оттепель — в 1953-м его формально восстановили в Союзе писателей. Формально. В 1954-м на встрече с английскими студентами-филологами его прямо попросили публично осудить постановление сорок шестого года как несправедливое. Он не стал каяться до конца, признал частичную правоту критики, но не назвал себя врагом — и этого хватило, чтобы травля возобновилась с новой силой. Полной реабилитации он так и не увидел.

Умер Зощенко в 1958-м, в бедности и почти в одиночестве. Ленинградские власти даже не разрешили похоронить его на литераторских мостках рядом с другими писателями — пришлось хоронить в Сестрорецке. Абсурд закольцевался: человек, придумавший целую вселенную советского абсурда, стал его последней жертвой.

Спустя годы Сергей Довлатов будет прямо называть Зощенко своим главным учителем — тем, кто показал, что ирония и минимализм фразы говорят громче любого пафоса. И вот что забавно: тот самый «неправильный», косноязычный язык, за который его когда-то ругали читатели, а потом чуть не уничтожила система, оказался прочнее любого постановления ЦК. Постановления давно забыты почти всеми, кроме историков. А фразочки его героев из очередей и коммуналок до сих пор смешат — просто потому что человеческая глупость, увы, не устаревает.