Чутье не по программе

Веранская коллегия стояла на самом краю мыса, где ветер был не погодой, а характером. Он тут не дул — он разговаривал. Скрипел ставнями, гудел в печных трубах, таскал по коридорам запахи: мокрой шерсти, чернил, подгоревшего зелья с нижней зельеварни, где вечно что-то кипело и вечно чуть-чуть пригорало.

Остальные адепты слышали ветер.

Стеша его нюхала.

А еще — грозу за три дня до того, как небо хоть чуть-чуть темнело. Чужой страх, спрятанный под мятной настойкой от волнения. Вранье — оно отдает теплой медью, как зажатая в кулаке монета. Это трудно объяснить кому-то, у кого нос работает по-человечески, то есть почти никак; она и не пыталась. С первого дня усвоила: молчи и дыши.

Проблема была в другом. В списке одобренных даров Коллегии — а список этот вывешивали у входа, на медной доске, отполированной до зеркала тысячей ладоней — обоняния не было. Аэромантия — да. Чтение бурь — пожалуйста. Даже «сопряжение с воздушными течениями через фамильяра» имелось, мелким шрифтом, пункт двадцать восьмой. А нюх — нет.

— Значит, ты пустая, — сказала ей в первый вечер соседка по келье. Не зло. Просто как факт, как «дождь идет». — Бывает. Тебя отчислят к зимнему зачету, не переживай раньше времени.

Звали соседку Радой. Волосы — рыжие до неприличия, дар — образцовый: она умела свивать сквозняк в тугой жгут и щелкать им, как кнутом. На занятиях наставники на нее нарадоваться не могли. И при всем при этом Рада почему-то не бросила «пустую» Стешу, а наоборот — подкармливала сушеными грушами и будила по утрам, тыкая в бок холодной пяткой.

Фамильяра Стеше выдали по остаточному принципу. Всем нормальным адептам доставались чайки, буревестники, в крайнем случае — стрижи. Стеше вручили хорька.

Звали его Прохор. Он был жирный, наглый и воровал пуговицы. Никакого отношения к ветрам, зато нос — под стать хозяйке. Первую неделю Стеша злилась. Потом привыкла. А на исходе месяца поняла кое-что, от чего под ребрами дернулось нехорошее любопытство: Прохор нюхал не хуже нее. И иногда — то, чего не чуяла даже она.

Все началось с коридора на третьем ярусе.

Коридор как коридор: холодный камень, чадящие лампы, портреты давно почивших ректоров, которые смотрели так, будто ты им лично задолжал. Стеша ходила там дважды в день — на теорию бурь и обратно. И однажды, между вторником и средой (она потом долго вспоминала, что именно вторником), учуяла запах.

Яблоки.

Печеные яблоки с корицей и чем-то еще — гвоздикой? — и все это сквозь холодный сквозняк, между двумя портретами, где стены не было ничего, кроме стены. Ни двери. Ни щели. Голый камень, серый, старый.

Стеша встала. Втянула воздух. Прохор на плече напрягся, вытянулся струной и тихонько, почти неслышно, заскулил.

— Ты тоже чуешь, — прошептала она.

Яблоками пахло из камня.

Потом запах пропал — так же вдруг, как и появился. Стеша постучала по стене. Глухо. Позвала на всякий случай — тихо, чтобы не сочли сумасшедшей. Тишина ей и ответила.

Она бы, наверное, забыла. Мало ли что мерещится носу, который работает не по программе. Но через день запах вернулся. И еще через день. Всегда в один и тот же час — когда во дворе били к вечерней трапезе. Всегда одно и то же: яблоки, корица, гвоздика. И где-то на самом краю, под всем этим уютным, домашним — тонкая, едкая нота. Медь. Вранье.

Кто-то за этой стеной лгал. Каждый вечер. Ровно в один и тот же час.

— Забудь, — посоветовала Рада, когда Стеша все-таки не выдержала и рассказала. — Знаешь, сколько тут таких стен? Коллегии триста лет. Тут за каждым камнем чья-нибудь кость, легенда или заначка. Полезешь — вылетишь.

Разумно. Стеша всегда была разумной.

Поэтому, конечно, она полезла.

Наставника по чтению бурь звали магистр Веля. Немолодой, сухой, с руками в старых ожогах и с привычкой смотреть чуть мимо тебя — будто разглядывал не человека, а погоду вокруг него. Он единственный ни разу не назвал Стешу пустой. Наоборот — как-то на зачете, когда она вместо положенного «направления фронта» вдруг брякнула, что от туч пахнет градом, а не дождем, — он замер. Долго молчал. И поставил высший балл, хотя по программе полагался ноль.

К нему она и пошла.

— Магистр, — начала Стеша, теребя рукав. — Что было на третьем ярусе? Раньше. До портретов.

Веля не удивился. Вот что странно — совсем не удивился.

— Кто тебе сказал про третий ярус?

— Нос.

Он усмехнулся. Одними губами, невесело.

— Садись, адептка. И убери хорька со стола, он мне перо утащит.

Прохор, застигнутый на месте преступления, сделал вид, что он украшение.

История оказалась старой и некрасивой. Двести лет назад в Коллегии была еще одна кафедра — не ветров, а запахов. «Одорика», так это называли. Учили читать мир носом: болезнь до симптомов, ложь до слов, смерть до того, как она войдет в дом. Кафедру закрыли. Официально — за ненадобностью. Неофициально — потому что одорики знали слишком много про тех, кто ими правил. Комнату замуровали. Список даров переписали. А чутье, такое как у Стеши, объявили «пустотой» — чтоб неповадно.

— Но кто-то там все еще есть, — сказала Стеша. — Каждый вечер. И он врет.

Веля долго смотрел мимо нее. Потом — впервые — прямо в глаза.

— Не он. Она. Последняя одорика. Ее замуровали не мертвой, адептка. Ее замуровали спящей. И кто-то ее будит. Каждый вечер. Кормит печеными яблоками и врет ей, что снаружи все по-прежнему. Чтоб не проснулась до конца. Чтоб не рассказала.

В горле у Стеши стало сухо, как в печной трубе.

— Зачем вы мне это говорите?

— Затем, что я двести лет не мог найти того, кто ее услышит. — Веля встал. Ожоги на руках, поняла вдруг Стеша, были не от огня. От кислоты. От зелий. — Я тоже одорик, девочка. Последний на воле. И я слишком стар, чтобы разбить эту стену. А ты — нет.

Стену они разбили на исходе недели. Не молотом — носом. Стеша три вечера подряд стояла в коридоре и дышала, пока не нашла в запахе яблок ту самую щель, ту точку, где вранье было тоньше всего. Аэромантию призвала Рада — не спросив зачем, просто пришла, встала рядом и свила сквозняк в жгут, потому что подруга попросила, а подруг не бросают. Прохор указал место. Веля читал старые слова.

Камень вздохнул и подался.

За ним была комната. Маленькая. Теплая — необъяснимо теплая, будто печь топили. На узкой лежанке спала женщина, старая и молодая одновременно, с волосами белыми, как соль на скалах. Рядом — миска. Печеные яблоки. И записка, свежая, сегодняшняя, написанная торопливой рукой: «Спи. Снаружи все хорошо».

Вранье пахло медью так сильно, что у Стеши заслезились глаза.

Женщина открыла глаза. Втянула воздух — так же, как это делала Стеша тысячу раз на дню. И улыбнулась — устало, узнавающе, как узнают своих.

— Наконец-то, — сказала одорика голосом, скрипучим от двухсот лет молчания. — Наконец-то кто-то учуял.

Зимний зачет Стеша, вопреки всем предсказаниям, сдала. Дар «одорика» вернули в список — двадцать девятым пунктом, мелким шрифтом, но вернули. Прохор получил медаль за нюх и тут же ее украл. Рада ходила гордая, будто это она все раскопала (в общем-то, отчасти так и было).

Оставался один вопрос. Один, зато большой, как грозовой фронт.

Кто-то ведь двести лет носил спящей яблоки. Кто-то писал записки — сегодняшней рукой, свежими чернилами. Кто-то очень не хотел, чтобы одорика проснулась.

И этот кто-то все еще ходил по коридорам Коллегии. Каждый вечер. Ровно в один и тот же час.

Стеша принюхалась. Где-то далеко, под запахом чужого страха и мятной настойки, тонко тянуло теплой медью.

Поиск только начинался.