Апрель в вишнёвом саду: Двадцать лет спустя

Имение стояло пустым уже двадцать лет. Сад давно вырубили, и на его месте выросли дачные домики — маленькие, аккуратные, совершенно одинаковые. Лопахин сдержал слово.

Аня приехала сюда впервые за все эти годы. Поезд из Парижа шёл трое суток, и всю дорогу она смотрела в окно, пытаясь узнать страну своего детства. Но Россия изменилась — или, вернее, она сама изменилась настолько, что уже не могла узнать того, что осталось прежним.

На станции её никто не встречал. Она взяла извозчика и назвала адрес, который помнила с детства. Извозчик, молодой парень с рыжей бородкой, удивлённо поднял брови:

— Это вы про дачный посёлок, барыня? Так там теперь «Новая жизнь» называется.

«Новая жизнь», — повторила про себя Аня. Как странно. Когда-то они с Петей Трофимовым мечтали именно об этом — о новой жизни. И вот она наступила. Только совсем не такая, как представлялось тогда, в те далёкие майские ночи.

Дачный посёлок встретил её тишиной. Был будний день, и дачники ещё не приехали из города. Аня вышла из коляски и пошла пешком, пытаясь найти хоть что-то знакомое.

Вот здесь была аллея. Теперь здесь улица — прямая, как линейка, с канавами по обеим сторонам. Вот здесь стоял дом. Теперь — пустырь, заросший лопухами и крапивой. Только старый пруд остался на месте, хотя и он обмелел и зарос ряской.

Аня села на скамейку у пруда и заплакала. Она плакала не о доме, не о саде — она плакала о себе, о той девочке, которая верила в счастье, в любовь, в прекрасное будущее. Где теперь эта девочка? Где Петя Трофимов с его пламенными речами? Где мама, бедная мама, умершая в Париже три года назад, так и не простившая себе потери имения?

— Анна Андреевна?

Аня подняла голову. Перед ней стоял пожилой господин в светлом костюме. Лицо его показалось ей знакомым.

— Ермолай Алексеич?

— Он самый, — Лопахин приподнял шляпу. — Вот не ожидал. Какими судьбами?

Он постарел, располнел, в бороде серебрилась седина. Но глаза остались прежними — внимательные, умные, с той особенной смесью хитрости и доброты, которую Аня помнила с детства.

— Приехала... посмотреть, — ответила она, вытирая слёзы. — Простите, я...

— Что вы, что вы, — Лопахин сел рядом на скамейку. — Понимаю. Сам иногда прихожу сюда. Хотя, казалось бы, чего приходить? Всё давно продано, деньги получены, дело сделано.

Они помолчали. Над прудом пролетела утка, плюхнулась в воду, подняв фонтан брызг.

— А я ведь, Анна Андреевна, сад-то не весь вырубил, — вдруг сказал Лопахин. — Оставил кусочек. Там, за холмом. Десятин пять, может, шесть. Сам не знаю зачем.

Аня посмотрела на него с удивлением.

— Правда?

— Правда. Пойдёмте, покажу.

Они пошли по тропинке, огибавшей пруд. Лопахин шёл впереди, раздвигая руками ветки кустарника. И вдруг — Аня остановилась, не веря своим глазам.

Вишни. Старые, корявые вишни, покрытые белым цветом. Они стояли, как стояли двадцать лет назад, — молчаливые свидетели ушедшей эпохи. И запах — тот самый запах, от которого кружилась голова и хотелось плакать и смеяться одновременно.

— Ермолай Алексеич, — прошептала Аня, — зачем вы это сделали?

Лопахин пожал плечами.

— А шут его знает. Рука не поднялась. Глупость, конечно. Эта земля могла бы приносить доход. А так — одни убытки. Каждый год садовника нанимаю, чтобы ухаживал.

Он замолчал, глядя на цветущие деревья.

— Знаете, Анна Андреевна, я ведь всю жизнь хотел доказать. Доказать, что мужик может быть не хуже барина. Что ум и трудолюбие важнее происхождения. И доказал. У меня теперь три фабрики, паровая мельница, дома в Москве. Я богаче, чем ваш дедушка когда-либо был.

— И что? — тихо спросила Аня.

— И ничего, — Лопахин усмехнулся. — Счастья-то нет. Варя замуж вышла, за земского врача. Живёт в Туле, детей воспитывает. Говорят, счастлива. А я... я всё чего-то жду. Сам не знаю чего.

Он сорвал веточку с ближайшего дерева и стал вертеть её в пальцах.

— Помните, как Петя Трофимов говорил? «Вся Россия — наш сад». Вот я и думаю иногда: может, он прав был? Может, дело не в том, чтобы купить или продать, а в чём-то другом?

Аня молчала. Она смотрела на белые цветы, и ей казалось, что сейчас из-за деревьев выйдет мама в своём белом платье, и Гаев со своим бильярдным кием, и Фирс, бедный старый Фирс, которого они забыли в запертом доме...

— Его нашли, — сказал вдруг Лопахин, словно прочитав её мысли. — Фирса. Через неделю после вашего отъезда. Он был ещё жив. Отвезли в больницу, выходили. Прожил ещё три года. Я его к себе взял, ухаживал до самого конца.

Аня почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди.

— Спасибо вам, Ермолай Алексеич.

— Да не за что. Он меня мальчишкой ещё знал. Помнил, как отец мой его бил... — Лопахин замолчал и отвернулся.

Они стояли среди цветущих вишен, два человека из разных миров, которые уже перестали существовать. Мир Ани — мир дворянских гнёзд и поэзии — ушёл безвозвратно. Мир Лопахина — мир победившего капитала — тоже уже трещал по швам.

— Знаете что, — вдруг сказала Аня, — давайте посидим здесь немного. Просто посидим и помолчим.

— Давайте, — согласился Лопахин.

Они сели под старой вишней, прислонившись спинами к шершавому стволу. Солнце клонилось к закату, и косые лучи пробивались сквозь белое кружево цветов. Где-то вдалеке стучал дятел. Пахло весной, землёй, чем-то забытым и бесконечно дорогим.

— А что Петя? — спросил вдруг Лопахин. — Вы ведь с ним уехали тогда?

Аня покачала головой.

— Мы расстались через год. Он ушёл в революцию. Говорят, погиб в девятьсот пятом, на баррикадах. Я не знаю точно.

— Вот как, — Лопахин помолчал. — Жаль. Он был хороший человек. Глупый, но хороший.

— Да, — согласилась Аня. — Глупый, но хороший.

Они снова замолчали. Тени удлинялись, и в воздухе появилась та особенная апрельская свежесть, которая бывает только в России, только весной, только в вишнёвом саду.

— Анна Андреевна, — сказал наконец Лопахин, — оставайтесь. Я построю вам дом. Здесь, рядом с садом. Будете жить, сколько захотите.

Аня посмотрела на него — долго, внимательно, словно видела впервые.

— Хорошо, — сказала она. — Останусь.

И вишни цвели над ними — те самые вишни, которые должны были погибнуть двадцать лет назад, но почему-то выжили. Как выживает всё настоящее — вопреки логике, вопреки расчёту, вопреки самой жизни.

Где-то далеко прозвучал гудок паровоза. Новая жизнь шла своим чередом. Но здесь, в этом маленьком уцелевшем саду, время остановилось — и прошлое, настоящее и будущее слились в одно бесконечное мгновение, полное цветов и тишины.