14 лет без Гора Видала: писатель, который знал Америку лучше, чем она сама себя

Тишина.

Именно так, наверное, отреагировал бы сам Гор Видал на новость о собственной годовщине — с презрительным молчанием и коктейлем в руке. Он ненавидел сентиментальность больше, чем плохую прозу, а плохую прозу он ненавидел почти физически. Четырнадцать лет назад умер человек, который успел разругаться со всей американской элитой — от Кеннеди до Бакли, от Капоте до собственных родственников, — и при этом оставил после себя библиотеку из двадцати пяти романов, десятков эссе и одной фразы, которая сегодня цитируется чаще, чем весь его художественный корпус вместе взятый: «United States of Amnesia». Соединённые Штаты Амнезии. Звучит как диагноз, поставленный за полвека до того, как болезнь проявилась в полную силу.

Начнём с того, что сделало его знаменитым не меньше книг — с драки. Не буквальной, хотя чуть не дошло и до нё. В 1968 году на съезде Демократической партии Видал и консервативный публицист Уильям Бакли сцепились в прямом эфире ABC настолько яростно, что Бакли, потеряв самообладание, назвал оппонента «queer» и пообещал разбить ему лицо. Национальное телевидение, миллионы зрителей, два интеллектуала в костюмах — и один шаг от рукопашной. Америка обожает такие моменты; они, в общем-то, и придумали формат ток-шоу как публичный ринг задолго до того, как это назвали «контентом».

А теперь про роман, который запретили быть просто романом. «Мира Брекинридж» (1968) — история трансгендерной героини, врывающейся в лицемерный мир Голливуда, — вызвала истерику такого масштаба, что книгу изымали из библиотек, а критики писали разгромные рецензии, даже не дочитав до середины. Экранизация 1968-го с Раквел Уэлч провалилась настолько эффектно, что стала культовым позором индустрии. И вот ирония: то, что тогда казалось скандальной провокацией ради провокации, сегодня читается как на удивление точный текст про гендер, идентичность и лицемерие медиа. Видал просто пришёл на вечеринку на пятьдесят лет раньше времени; гостей ещё не позвали, а он уже разбил бокал.

Если «Мира» — это выстрел на поражение по обществу, то «Burr» (1973) — это выстрел по мифу. Роман про Аарона Бёрра, того самого, что застрелил Александра Гамильтона на дуэли, переписывал отцов-основателей не как святых на фреске, а как мелких, тщеславных, амбициозных людей — что, собственно, они и были. Критики называли это кощунством. Национальная книжная премия критиков — наградой. Оба были правы по-своему. Позже «Lincoln» (1984) продолжил тот же проект под общим названием «Narratives of Empire»: семь романов, полтора века американской истории, ни капли пиетета.

При этом сам Видал вовсе не сидел в башне из слоновой кости, ехидно комментируя политику со стороны. Он дважды баллотировался — в Конгресс от штата Нью-Йорк в 1960-м и в Сенат от Калифорнии в 1982-м, — и оба раза проиграл, что его, кажется, скорее забавляло, чем расстраивало. Двоюродный брат Ал Гора (да-да, того самого), пасынок отчима Жаклин Кеннеди по мачехиной линии — семейное древо у него было запутаннее любого его сюжета. Он знал вашингтонскую кухню не понаслышке; поэтому когда писал о власти, писал не теорию, а протокол вскрытия.

Вилла в Равелло на итальянском побережье. Называлась Ла Рондинайя — «Ласточкино гнездо». Он жил там десятилетиями, принимал гостей вроде Теннесси Уильямса и Джонни Карсона, и оттуда, с безопасного расстояния в тысячи километров, комментировал американскую политику с точностью человека, который никуда не уезжал. Парадокс? Не совсем. Иногда, чтобы разглядеть страну целиком, нужно перестать в ней тонуть.

Его афоризмы работают как пощёчины замедленного действия. «Недостаточно того, что я преуспею; необходимо, чтобы другие потерпели неудачу» — говорил он, и половина Твиттера сегодня живёт именно по этому принципу, просто не признаётся. Или вот ещё: он утверждал, что американцы «не читают, они голосуют» — задолго до алгоритмических лент, до постправды, до того, как факт-чекинг стал профессией с ненормированным рабочим днём.

Смешно, но факт: тот самый диагноз «Соединённые Штаты Амнезии» сегодня цитируют в статьях про переписывание учебников, про снос памятников, про то, кто и как решает, чью версию истории считать официальной. Спор ведь не в фактах — спор в том, кто первый забудет неудобную деталь. Видал писал именно об этом механизме забывания за полвека до того, как он получил название «инфопузырь».

Кот.

Это, конечно, не имеет отношения к литературе — просто у него их было три, и он утверждал, что они разбираются в человеческой натуре лучше любого психоаналитика. Возможно, единственное его высказывание, против которого сложно найти контраргумент.

Он умер 31 июля 2012-го в Лос-Анджелесе, немного не дожив до эпохи, где каждая его шпилька стала бы вирусным постом с миллионом репостов. Обидно, в общем-то: человек, идеально скроенный под соцсети — злой, точный, беспощадный к самообману, — не застал платформу, где мог бы блистать по-настоящему. Хотя, возможно, он бы её тоже возненавидел, и это была бы лучшая его рецензия.

Страны забывают быстрее, чем думают. Видал знал это лучше многих — и написал об этом достаточно, чтобы забыть его самого стало немного стыднее, чем забыть кого-либо другого.