127 лет Хемингуэю: писатель, который дважды прочитал свой некролог — и оба раза остался жив

Представьте картину: вы разворачиваете утреннюю газету, а там — фотография, ваша. Некролог. Со слезливыми цитатами друзей и подсчётом литературных заслуг. Большинство людей после такого слегли бы. Хемингуэй же вырезал статьи, налил себе выпить и хохотал в голос. Дважды. В 1954-м, после двух авиакатастроф подряд в Африке — в интервале суток.

Родился он 21 июля 1899 года в тихом пригороде Чикаго, в семье врача и оперной певицы, которая одевала мальчика в платья до шести лет — забавно, учитывая, каким культовым символом брутальности он потом станет. В восемнадцать сбежал не на войну — его туда не взяли, подвело зрение, — а санитаром на итальянский фронт. Через месяц службы его накрыло минным огнём.

Двести двадцать семь.

Столько осколков вытащили из его ног хирурги — по легенде, часть металла так и осталась внутри до конца жизни. Медаль за храбрость от итальянского правительства он получил, ещё лёжа на больничной койке, где, собственно, и завязался роман с медсестрой Агнес фон Куровски — той самой, что позже разобьёт ему сердце письмом с отказом. Из этой истории вырастет «Прощай, оружие!» — только в романе героиня умрёт при родах, что уже прямая месть автора реальности за собственную боль.

Дальше — Париж, двадцатые, компания эмигрантов, которых Гертруда Стайн окрестила «потерянным поколением». Хемингуэй ненавидел это определение всю жизнь; тем не менее вынес его эпиграфом в «И восходит солнце». Именно тогда сложился тот самый стиль, из-за которого школьники по всему миру потом будут писать сочинения короткими рублеными фразами, воображая себя гениями. Сам он называл это теорией айсберга: над водой — одна восьмая, всё остальное читатель должен додумать сам. Не разжёвывать. Не объяснять чувства героя. Просто — диалог, действие, пауза.

Работало.

В 1937-м он отправился в Испанию военным корреспондентом — гражданская война, бомбёжки, окопы, всё как он любил. Оттуда — «По ком звонит колокол», роман про американца-подрывника среди партизан, который многие критики до сих пор считают лучшим текстом о войне двадцатого века. Хемингуэй писал его на Кубе, в перерывах между морской рыбалкой и, чего уж скрывать, изрядным количеством дайкири в баре «Флоридита».

Кстати о рыбалке. Именно многолетняя одержимость марлинами и Гольфстримом родила «Старика и море» — короткую притчу про кубинского рыбака Сантьяго, который три дня и три ночи борется с гигантской рыбой, а получает в итоге обглоданный акулами скелет. Символ, метафора, что угодно — критики спорили годами, а читатели просто плакали. Повесть принесла ему Пулитцеровскую премию в 1953-м, а через год — Нобелевскую по литературе, с формулировкой про «мастерство повествовательного искусства» и «влияние на современный стиль».

Он приехать за наградой в Стокгольм не смог — те самые две авиакатастрофы в Африке подкосили здоровье окончательно; шведскому послу пришлось зачитывать его речь вместо него.

Тут стоит остановиться и сказать честно: образ супермена с ружьём, боксёрскими перчатками и вечной сигарой — во многом маска. За ней пряталась семья, где суицид был почти наследственной привычкой: отец Хемингуэя застрелился в 1928-м, позже так же уйдут брат, сестра, а спустя десятилетия — и внучка Марго. Сам писатель, измученный алкоголизмом, электрошоковой терапией и потерей памяти, оборвёт свою жизнь в июле 1961-го, в Айдахо, из отцовского же охотничьего ружья. Мрачная рифма, которую он, возможно, предвидел — недаром говорил, что человека можно уничтожить, но не победить.

Что осталось после него? Да, по сути, вся современная англоязычная проза. Реймонд Карвер, Кормак Маккарти, Чарльз Буковски — список можно продолжать до бесконечности, и каждый из них так или иначе перенимал эту хемингуэевскую экономию слов, это умение молчать красноречивее, чем говорить. Голливуд экранизировал его романы десятками; фраза «grace under pressure» — «выдержка под давлением» — стала девизом для целых поколений менеджеров и спортсменов, хотя изначально имела отношение к контуженным ветеранам, а не к офисным дедлайнам.

Сто двадцать семь лет спустя после его рождения споры не утихли: одни называют его гением минимализма, другие — токсичным мачо со скверным характером, третьи вообще предпочитает Фолкнера. Но вот что забавно: даже те, кто его не читал, разговаривают его короткими фразами, сами того не замечая. Попробуйте описать драку, шторм или расставание длинными деепричастными оборотами — а потом просто скажите: «Дождь кончился. Она ушла». И почувствуете разницу.