Глава 4 из 28

Глава IV. Обезьяны

В лесу, что раскинулся на плоскогорье в миле от океана, старый Керчак, вожак обезьян, неистовствовал, обрушивая ярость на своё племя.

Молодые и лёгкие члены стаи спешили укрыться на самых высоких ветвях могучих деревьев, спасаясь от его гнева; они рисковали жизнью, доверяясь сучьям, что едва выдерживали их вес, лишь бы не оказаться перед старым Керчаком в один из припадков его безудержной ярости.

Прочие самцы разбежались во все стороны, но не раньше, чем разъярённый зверь ощутил, как позвонок одного из них хрустнул меж его огромных, покрытых пеной челюстей.

Незадачливая молодая самка сорвалась с ненадёжной опоры на высокой ветви и с треском рухнула наземь почти к самым ногам Керчака.

С диким воплем он набросился на неё, вырвал могучими зубами огромный кусок из её бока и принялся яростно колотить её по голове и плечам обломком древесного сука, пока череп её не превратился в кровавое месиво.

А затем он приметил Калу, которая, возвращаясь после поисков пищи со своим малышом, не ведала о том, в каком расположении духа пребывает могучий самец, пока пронзительные предостережения сородичей не заставили её в смятении броситься прочь, ища спасения.

Но Керчак настигал её, настигал так близко, что почти уже схватил бы её за лодыжку, не соверши она отчаянного прыжка через бездну — с одного дерева на другое, на рискованный шаг, на который обезьяны решаются редко, а то и вовсе никогда, если только опасность не подступает столь вплотную, что иного выхода не остаётся.

Прыжок ей удался, но, когда она вцепилась в сук дальнего дерева, внезапный толчок ослабил хватку крошечного малыша, что в отчаянии прижимался к её шее, и она увидела, как это маленькое существо, кувыркаясь и вертясь, полетело наземь с высоты в тридцать футов.

С тихим горестным криком Кала стремглав кинулась к нему, забыв теперь об опасности, грозившей от Керчака; но, когда она прижала к груди крохотное, изувеченное тельце, жизнь уже покинула его.

С тихими стонами она сидела, баюкая тельце; и Керчак не пытался тронуть её. Со смертью малыша припадок бешеной ярости оставил его столь же внезапно, сколь и охватил.

Керчак был огромным царём-обезьяной, весившим, должно быть, фунтов триста пятьдесят. Лоб его был чрезвычайно низок и покат, глаза — налитые кровью, маленькие, тесно сдвинутые к грубому приплюснутому носу; уши большие и тонкие, хотя и меньше, чем у большинства его сородичей.

Его жуткий нрав и великая сила сделали его владыкой того небольшого племени, в котором он появился на свет лет двадцать назад.

Теперь, в расцвете сил, во всём этом могучем лесу, по которому он бродил, не нашлось бы ни одного примата, что осмелился бы оспорить его право властвовать, да и прочие, более крупные звери его не задирали.

Один лишь старый Тантор, слон, из всей дикой лесной твари не страшился его — и его одного страшился Керчак. Когда Тантор трубил, могучая обезьяна вместе с сородичами торопливо взбиралась в верхние ярусы деревьев.

Племя человекообразных, над которым Керчак властвовал железной рукой и оскаленными клыками, насчитывало семей шесть или восемь, каждая из которых состояла из взрослого самца с его самками и их детёнышами, а всего в племени было обезьян шестьдесят или семьдесят.

Кала была самой юной подругой самца по имени Тублат, что значит «Сломанный нос», и дитя, которое она увидела разбившимся насмерть, было её первенцем; ведь ей самой было всего девять или десять лет.

Несмотря на юность, она была крупной и сильной — великолепным, стройным зверем с округлым, высоким лбом, что выдавал больше смышлёности, нежели была свойственна большинству её сородичей. И столь же велика была в ней способность к материнской любви и материнскому горю.

Но всё же она оставалась обезьяной — громадным, свирепым, страшным зверем породы, близко родственной горилле, но более смышлёной, отчего сила её сородичей, унаследованная от родича, делала это племя самым грозным из тех внушающих трепет прародителей человека.

Когда племя увидело, что ярость Керчака утихла, обезьяны медленно спустились из своих древесных убежищ и вновь принялись за разнообразные дела, которые он прервал.

Молодняк играл и резвился среди деревьев и кустов. Иные из взрослых лежали ничком на мягком ковре из отмершей и гниющей растительности, устилавшей землю, а другие переворачивали упавшие сучья и комья земли в поисках мелких насекомых и пресмыкающихся, что составляли часть их пищи.

Третьи же обшаривали окрестные деревья в поисках плодов, орехов, мелких птиц и яиц.

Так провели они около часа, когда Керчак созвал их и, велев следовать за собой, направился к морю.

Бо́льшую часть пути они шли по земле, там, где было открыто, следуя тропой могучих слонов, чьи приходы и уходы прокладывают единственные дороги сквозь эти запутанные дебри кустарника, лиан, ползучих растений и деревьев. Когда они шли, то двигались валкой, неуклюжей поступью, опираясь костяшками сжатых кулаков о землю и раскачивая грузные тела вперёд.

Но когда путь пролегал через невысокие деревья, они передвигались проворнее, перепрыгивая с ветви на ветвь с ловкостью своих меньших родичей — мартышек. И всю дорогу Кала несла своё мёртвое дитя, крепко прижав его к груди.

Было уже вскоре за полдень, когда они достигли гряды, возвышавшейся над берегом, где внизу приютилась крошечная хижина — цель, к которой стремился Керчак.

Он видел, как многие из его сородичей встречали смерть от громкого грохота маленькой чёрной палки в руках странной белой обезьяны, что обитала в том дивном логове, и Керчак вбил в свою звериную голову решимость завладеть этим орудием смерти и обследовать нутро таинственного жилища.

Ему очень, очень хотелось ощутить, как его зубы вонзаются в шею того диковинного зверя, которого он научился ненавидеть и страшиться, и потому он часто приходил со своим племенем на разведку, выжидая мгновения, когда белая обезьяна утратит бдительность.

В последнее время они перестали нападать и даже показываться на глаза, ибо всякий раз, как они делали это прежде, маленькая палка изрыгала свою страшную весть смерти кому-нибудь из племени.

Сегодня человека нигде не было видно, и с того места, где они наблюдали, было видно, что дверь хижины открыта. Медленно, осторожно и бесшумно они пробирались сквозь джунгли к маленькой хижине.

Ни рыка, ни свирепых воплей ярости — маленькая чёрная палка научила их подкрадываться тихо, дабы не разбудить её.

Всё ближе и ближе подбирались они, пока сам Керчак не подкрался украдкой к самой двери и не заглянул внутрь. За ним стояли двое самцов, а затем Кала, всё крепче прижимавшая к груди безжизненное тельце.

Внутри логова они увидели странную белую обезьяну, полулежавшую поперёк стола, уронив голову на руки; а на постели лежала фигура, укрытая парусиной, меж тем как из крохотной незатейливой колыбели доносился жалобный плач младенца.

Бесшумно вошёл Керчак, пригнувшись перед прыжком; и тут Джон Клейтон, внезапно встрепенувшись, поднялся и обернулся к ним.

Зрелище, представшее его глазам, должно быть, оледенило его ужасом, ибо там, в дверном проёме, стояли три громадных самца, а позади них теснилось ещё множество; сколько именно — он так и не узнал, ибо его револьверы висели на дальней стене подле винтовки, а Керчак уже бросался на него.

Когда царь-обезьяна выпустил обмякшее тело, бывшее некогда Джоном Клейтоном, лордом Грейстоком, он обратил своё внимание к маленькой колыбели; но Кала опередила его, и, когда он потянулся было схватить дитя, она сама выхватила его и, прежде чем он успел ей помешать, метнулась в дверь и укрылась на высоком дереве.

Подхватив живое дитя Элис Клейтон, она опустила мёртвое тельце своего собственного малыша в опустевшую колыбель; ибо плач живого пробудил зов вселенского материнства в её диком сердце — зов, которого мёртвый утишить уже не мог.

Высоко среди ветвей могучего дерева она прижала к груди кричащего младенца, и вскоре инстинкт, столь же всевластный в этой свирепой самке, сколь и в сердце его нежной и прекрасной матери, — инстинкт материнской любви — коснулся едва пробудившегося сознания крошечного человеческого детёныша, и тот затих.

Затем голод сомкнул разделявшую их пропасть, и сын английского лорда и английской леди приник к груди Калы, огромной обезьяны.

Тем временем звери внутри хижины настороженно осматривали содержимое этого странного логова.

Убедившись, что Клейтон мёртв, Керчак обратил внимание на существо, лежавшее на постели под куском парусины.

Осторожно он приподнял край савана, но, увидев под ним тело женщины, грубо сорвал ткань с неё и стиснул неподвижное белое горло в своих громадных мохнатых ручищах.

Мгновение он давал пальцам глубоко впиться в холодную плоть, а затем, поняв, что она уже мертва, отвернулся от неё, чтобы осмотреть остальное в комнате; и больше он не тронул тел ни леди Элис, ни сэра Джона.

Первым его внимание привлекла винтовка, висевшая на стене; именно об этом странном громовом посохе, несущем смерть, он мечтал долгие месяцы; но теперь, когда тот был у него под рукой, ему едва хватило дерзости коснуться его.

Осторожно приближался он к этой вещи, готовый стремглав броситься прочь, заговори она вдруг своими глубокими рокочущими раскатами, как он слышал уже прежде, — последними словами тем из его сородичей, что по неведению или по безрассудству нападали на дивную белую обезьяну, носившую её.

В глубине звериного разума таилось нечто, уверявшее его, что громовой посох опасен лишь в руках того, кто умеет с ним обращаться, и всё же прошло несколько минут, прежде чем он смог заставить себя прикоснуться к нему.

Вместо этого он расхаживал взад и вперёд по полу перед ним, поворачивая голову так, чтобы ни на миг не сводить глаз с предмета своего вожделения.

Опираясь на длинные руки, как человек опирается на костыли, и раскачивая огромную тушу из стороны в сторону при каждом шаге, могучий царь-обезьяна расхаживал туда и обратно, издавая глухое рычание, порою прерываемое пронзительным воплем, страшнее которого нет звука во всех джунглях.

Наконец он остановился перед винтовкой. Медленно поднял он огромную лапу, пока та едва не коснулась блестящего ствола, — лишь затем, чтобы вновь отдёрнуть её и продолжить своё торопливое хождение.

Казалось, могучий зверь этим показным бесстрашием и посредством своего дикого голоса силился укрепить свою отвагу до той черты, что позволила бы ему взять винтовку в руки.

Он снова остановился и на сей раз сумел принудить неохотную лапу коснуться холодной стали — лишь затем, чтобы почти тотчас отдёрнуть её и вновь возобновить своё беспокойное хождение.

Раз за разом повторялся этот странный обряд, но всякий раз с растущей уверенностью, пока наконец винтовка не была сорвана с крюка и не оказалась в лапах могучего зверя.

Обнаружив, что она не причиняет ему вреда, Керчак принялся тщательно её изучать. Он ощупал её от края до края, заглянул в чёрную глубину ствола, потрогал прицел, затвор, приклад и наконец спусковой крючок.

Всё это время вошедшие внутрь обезьяны сидели, сбившись в кучу подле двери, наблюдая за своим вожаком, а те, что остались снаружи, тянулись и толкались, пытаясь разглядеть, что творится внутри.

Внезапно палец Керчака сомкнулся на спусковом крючке. Оглушительный грохот раздался в маленькой комнате, и обезьяны у двери и за ней повалились друг на друга в неистовом стремлении спастись.

Керчак был напуган не меньше их — до того напуган, что вовсе забыл отшвырнуть виновника этого ужасного грохота и ринулся к двери, крепко сжимая его в одной лапе.

Когда он проскакивал в проём, мушка винтовки зацепилась за край распахнутой внутрь двери с такой силой, что та плотно захлопнулась за спасавшейся бегством обезьяной.

Когда Керчак остановился в некотором отдалении от хижины и обнаружил, что всё ещё держит винтовку, он выронил её, как выронил бы раскалённое докрасна железо, и более не пытался поднять её — грохот оказался слишком тяжким испытанием для его звериных нервов; но теперь он вполне уверился, что страшная палка сама по себе, если её не трогать, совершенно безобидна.

Прошёл целый час, прежде чем обезьяны сумели вновь заставить себя приблизиться к хижине и продолжить свои изыскания, и, когда они наконец сделали это, то, к досаде своей, обнаружили, что дверь заперта, и заперта столь надёжно, что им её было не одолеть.

Хитроумно устроенная щеколда, которую Клейтон смастерил для двери, защёлкнулась, когда Керчак выскакивал наружу; и обезьянам не удалось отыскать способа проникнуть внутрь сквозь наглухо забранные окна.

Побродив немного по округе, они двинулись обратно, в чащу лесов и на возвышенности, откуда пришли.

Кала ни разу не спускалась на землю со своим маленьким приёмышем, но теперь Керчак окликнул её, веля сойти вниз вместе с остальными, и, поскольку в его голосе не звучало ни нотки гнева, она легко перепрыгнула с ветви на ветвь и присоединилась к прочим на пути домой.

Тех обезьян, что пытались осмотреть странного детёныша Калы, она отпугивала оскаленными клыками и глухим угрожающим рычанием, сопровождаемым предостерегающими словами.

Когда же они уверяли её, что не желают дитяти зла, она позволяла им подойти ближе, но не давала касаться своего питомца.

Казалось, она знала, что её дитя хрупко и нежно, и страшилась, как бы грубые руки сородичей не повредили маленькому созданию.

И ещё одно она делала, отчего дорога становилась для неё тягостным испытанием. Помня о гибели своего собственного малыша, она в отчаянии держала нового младенца одной рукой всякий раз, когда они были в пути.

Прочие детёныши ехали на спинах своих матерей, крепко обхватив маленькими ручонками мохнатые шеи, а ногами вцепившись под мышками матерей.

Не то с Калой: она крепко прижимала крохотное тельце маленького лорда Грейстока к своей груди, где нежные ручки цеплялись за длинную чёрную шерсть, покрывавшую эту часть её тела. Она уже видела, как одно дитя сорвалось с её спины навстречу страшной смерти, и с этим не желала более рисковать.