Глава 3 из 28

Глава III. Жизнь и смерть

Утро застало их почти или вовсе не отдохнувшими, и всё же они с несказанным облегчением встретили рассвет.

Едва покончив со скудным завтраком из солонины, кофе и сухарей, Клейтон принялся за постройку жилища, ибо понимал, что ни безопасности, ни душевного покоя по ночам им не видать, пока четыре крепкие стены надёжно не отгородят их от жизни джунглей.

Задача оказалась тяжкой и отняла у него добрую половину месяца, хотя выстроил он всего одну небольшую комнату. Хижину он сложил из тонких брёвен дюймов шести в поперечнике, а щели замазал глиной, которую отыскал на глубине нескольких футов под поверхностным слоем почвы.

В одном конце он сложил очаг из мелких камней, собранных на берегу. Их он тоже скрепил глиной, а когда хижина была вполне готова, обмазал слоем глины в четыре дюйма толщиной всю наружную поверхность.

В оконный проём он вставил тонкие ветви около дюйма в толщину, расположив их и вдоль, и поперёк и переплетя так, что вышла прочная решётка, способная выдержать натиск сильного зверя. Так они получали воздух и должное проветривание, не опасаясь за безопасность своего жилища.

Двускатную крышу он покрыл тесно уложенными тонкими ветвями, поверх них — длинной болотной травой и пальмовыми листьями, а сверху ещё обмазал глиной.

Дверь он смастерил из досок упаковочных ящиков, в которых хранились их пожитки, прибивая одну доску к другой так, что волокна соседних слоёв шли крест-накрест, покуда не вышла цельная плита дюйма в три толщиной и такой прочности, что оба они рассмеялись, глядя на неё.

Тут-то Клейтона и подстерегла главная трудность: у него не было средства навесить массивную дверь, которую он теперь соорудил. Однако после двух дней работы ему удалось выточить две крепкие петли из твёрдого дерева, и на них он навесил дверь так, что она легко открывалась и закрывалась.

Штукатурку и прочие завершающие мелочи он добавил уже после того, как они переселились в дом, а сделали они это, едва была готова крыша, заваливая на ночь дверь ящиками и обретая таким образом сравнительно безопасное и удобное пристанище.

Постройка кровати, стульев, стола и полок оказалась делом сравнительно нетрудным, так что к концу второго месяца они уже вполне обжились, и, если бы не постоянный страх нападения диких зверей да всё возраставшее одиночество, им жилось бы не так уж неуютно и невесело.

По ночам огромные звери рычали и выли вокруг их крохотной хижины, но к часто повторяющимся звукам человек способен привыкнуть настолько, что вскоре они почти перестали обращать на них внимание и крепко спали всю ночь напролёт.

Трижды им удавалось мельком заметить огромные человекоподобные фигуры, вроде той, что явилась в первую ночь, но ни разу настолько близко, чтобы с уверенностью распознать, кому принадлежат эти полувиденные очертания — человеку или зверю.

Пёстрые птицы и маленькие обезьянки привыкли к новым знакомцам и, поскольку прежде, судя по всему, они никогда не видели людей, вскоре, когда первый испуг миновал, стали подбираться всё ближе и ближе, влекомые тем странным любопытством, что владеет дикими созданиями леса, джунглей и равнины, так что уже в первый месяц несколько птиц осмелели настолько, что принимали кусочки пищи из дружелюбных рук четы Клейтонов.

Однажды под вечер, когда Клейтон трудился над пристройкой к хижине — ибо задумал возвести ещё несколько комнат, — целая ватага их потешных маленьких приятелей примчалась с визгом и бранью по деревьям со стороны гряды. Спасаясь бегством, они то и дело со страхом оглядывались назад и наконец остановились подле Клейтона, возбуждённо тараторя, словно предупреждая его о надвигающейся опасности.

Наконец он увидел её — то, чего так боялись обезьянки, — человекозверя, которого Клейтоны время от времени мельком замечали.

Он приближался сквозь заросли в полусогнутом положении, порой опираясь о землю тыльной стороной сжатых кулаков, — громадная человекообразная обезьяна, и, надвигаясь, издавала глухое гортанное рычание, а изредка — низкий отрывистый лай.

Клейтон находился поодаль от хижины, ибо пришёл сюда срубить особенно ладное дерево для своих построек. За месяцы неизменной безопасности, когда днём ему не встречалось ни одного опасного зверя, он сделался беспечен и оставил все ружья и револьверы в хижине; и теперь, увидев, как огромная обезьяна ломится через подлесок прямо на него, да ещё с той стороны, что почти отрезала ему путь к бегству, он ощутил, как по спине пробежал смутный холодок.

Он понимал, что, вооружённый одним лишь топором, имеет весьма скудные шансы против этого свирепого чудовища, — а Элис? О Боже, подумал он, что станется с Элис?

Оставалась ещё слабая надежда добраться до хижины. Он повернулся и бросился к ней, крича жене, чтобы та вбежала внутрь и заперла тяжёлую дверь, если обезьяна отрежет ему путь.

Леди Грейсток сидела неподалёку от хижины и, услыхав его крик, подняла глаза и увидела, как обезьяна прыгает с почти невероятной для столь громадного и неуклюжего зверя быстротой, пытаясь перерезать Клейтону дорогу.

С тихим вскриком она метнулась к хижине и, уже входя, бросила взгляд назад, наполнивший её душу ужасом, ибо зверь настиг её мужа, и тот стоял теперь загнанный в угол, сжимая топор обеими руками, готовый обрушить его на разъярённое животное, когда оно кинется в последний свой натиск.

— Затвори и запри дверь, Элис! — крикнул Клейтон. — Я прикончу эту тварь топором.

Но он знал, что перед ним — жуткая смерть; знала это и она.

Обезьяна была огромным самцом, весившим, вероятно, фунтов триста. Мерзкие, близко посаженные глазки сверкали ненавистью из-под косматых бровей, а громадные клыки обнажились в отвратительном оскале, когда зверь на миг застыл перед своей жертвой.

Через плечо чудовища Клейтон видел дверь хижины, шагах в двадцати, не более, и волна ужаса и страха захлестнула его, когда он заметил, как из неё выходит его юная жена, вооружённая одним из его ружей.

Она всегда боялась огнестрельного оружия и ни за что не желала к нему прикасаться, но теперь бросилась на обезьяну с бесстрашием львицы, защищающей своих детёнышей.

— Назад, Элис! — вскричал Клейтон. — Ради Бога, вернись!

Но она не слушала, и в тот самый миг обезьяна ринулась вперёд, так что Клейтон уже не мог вымолвить ни слова.

Он взмахнул топором со всей своей могучей силой, но исполинский зверь перехватил его этими страшными руками и, вырвав из рук Клейтона, отшвырнул далеко в сторону.

С гнусным рычанием он навалился на беззащитную жертву, но прежде чем клыки его дотянулись до горла, которого они жаждали, раздался резкий выстрел, и пуля вошла обезьяне в спину между лопаток.

Отшвырнув Клейтона наземь, зверь обернулся к новому врагу. Перед ним стояла охваченная ужасом женщина, тщетно пытаясь всадить в тело животного ещё одну пулю; но она не понимала устройства оружия, и курок впустую щёлкнул по пустому патроннику.

Почти в тот же миг Клейтон поднялся на ноги и, не думая о полной безнадёжности своей затеи, бросился вперёд, чтобы стащить обезьяну с распростёртого тела жены.

С небольшим усилием — а то и вовсе без него — это ему удалось, и огромная туша безжизненно перекатилась на траву перед ним: обезьяна была мертва. Пуля сделала своё дело.

Торопливый осмотр жены не обнаружил на ней ни следа, и Клейтон заключил, что громадный зверь издох в тот самый миг, когда бросился на Элис.

Он бережно поднял всё ещё бесчувственное тело жены и отнёс его в маленькую хижину, но прошло добрых два часа, прежде чем она пришла в себя.

Первые же её слова наполнили Клейтона смутной тревогой. Некоторое время после того, как чувства вернулись к ней, Элис с изумлением оглядывала внутренность крохотной хижины, а затем, удовлетворённо вздохнув, промолвила:

— О, Джон, как хорошо и вправду очутиться дома! Мне приснился ужасный сон, милый. Мне снилось, будто мы больше не в Лондоне, а в каком-то жутком месте, где на нас нападали огромные звери.

— Ну-ну, Элис, — сказал он, гладя её по лбу, — постарайся снова уснуть и не тревожь свою головку дурными снами.

Той ночью в крохотной хижине на краю первобытного леса родился сынок, а перед дверью визжал леопард и из-за гряды доносились глухие раскаты львиного рыка.

Леди Грейсток так и не оправилась от потрясения, вызванного нападением огромной обезьяны, и, хотя прожила ещё год после рождения ребёнка, ни разу более не выходила за порог хижины и так и не осознала до конца, что находится не в Англии.

Порой она расспрашивала Клейтона о странных ночных звуках, об отсутствии слуг и друзей, о непонятной грубости обстановки в её комнате, но, хотя он и не пытался её обманывать, она так и не могла постичь смысла всего этого.

В остальном же она была вполне в здравом рассудке, и радость и счастье, которые доставляли ей маленький сын и неусыпная забота мужа, сделали тот год для неё очень счастливым — счастливейшим в её юной жизни.

Клейтон хорошо понимал, что этот год был бы полон тревог и опасений, будь она в полном обладании своими душевными силами; и оттого, хотя ему было мучительно видеть её такой, порой он почти радовался ради неё самой, что она не в силах ничего понять.

Всякую надежду на спасение, кроме как по счастливой случайности, он давно уже оставил. С неустанным рвением он трудился, украшая внутренность хижины.

Шкуры льва и пантеры устилали пол. Шкафы и книжные полки тянулись вдоль стен. Причудливые вазы, вылепленные его собственными руками из здешней глины, хранили прекрасные тропические цветы. Занавеси из травы и бамбука закрывали окна, а самой тяжкой работой из всех было то, что своим скудным набором инструментов он вытесал доски, чтобы аккуратно обшить стены и потолок и настелить в хижине ровный пол.

То, что он вообще сумел приложить руки к столь непривычному труду, служило для него источником лёгкого удивления. Но он любил эту работу, ибо творил её ради неё и ради крохотной жизни, явившейся утешить их, хотя эта жизнь во сто крат умножила его обязанности и весь ужас их положения.

В течение последующего года на Клейтона несколько раз нападали огромные обезьяны, которые теперь, казалось, беспрестанно кишели в окрестностях хижины; но так как он больше никогда не выходил наружу без ружья и револьверов, то громадных зверей почти не страшился.

Он укрепил оконные решётки и приладил к двери хижины хитрый деревянный запор, так что, отправляясь на охоту за дичью и плодами — а делать это ему приходилось постоянно, дабы обеспечить пропитание, — он не боялся, что какой-либо зверь ворвётся в маленький дом.

Поначалу он подстреливал большую часть дичи прямо из окон хижины, но под конец звери научились остерегаться странного логова, из которого исходил устрашающий гром его ружья.

На досуге Клейтон читал, часто вслух для жены, из запаса книг, которые привёз для их нового дома. Среди них было немало книжек для малышей — с картинками, буквари, хрестоматии, — ведь они знали, что их дитя дорастёт до них прежде, чем можно будет надеяться на возвращение в Англию.

В иные же часы Клейтон вёл записи в дневнике, который по давней привычке всегда вёл по-французски и в котором заносил подробности их удивительной жизни. Дневник этот он держал под замком в маленьком металлическом ящичке.

Ровно через год после рождения сына леди Элис тихо угасла в ночи. Кончина её была столь безмятежна, что прошли часы, прежде чем Клейтон, пробудившись, осознал, что жена его мертва.

Весь ужас положения доходил до него очень медленно, и сомнительно, чтобы он когда-либо вполне осознал всю громадность своего горя и ту страшную ответственность, что легла на него с заботой о крошечном существе, его сыне, всё ещё грудном младенце.

Последняя запись в дневнике была сделана поутру, наутро после её смерти, и там он излагает скорбные подробности с такой будничностью, что она лишь усиливает всю их горечь; ибо от неё веет усталой апатией, порождённой долгим горем и безнадёжностью, которую даже этот жестокий удар едва ли способен пробудить к новому страданию:

Мой сынишка плачет, прося пищи. О Элис, Элис, что мне делать?

И когда Джон Клейтон выводил последние слова, которым суждено было выйти из-под его пера, он устало уронил голову на скрещённые руки, лежавшие на столе, что он сколотил для той, которая теперь недвижно и холодно покоилась на постели рядом с ним.

Долго ни один звук не нарушал мертвенной тишины полуденных джунглей, кроме жалобного плача крохотного человеческого дитяти.